Предатели
Шрифт:
Я уже знаю, что куплю ее для Монашки и ее ребенка.
Когда уеду, хочу быть уверен, что их жизнь обустроена максимально комфортно.
Что ее ребенку не придется скитаться по улицам и заглядывать в витрины кондитерских. Хоть к этому и нет никаких предпосылок и все это — просто мой личный детский страх, но именно так и поступлю. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы игнорить определенные «звоночки».
Но говорить об этом при ней, конечно, не стоит.
И так вся чуть не в обмороке.
Глава 32:
Квартира, которую показывает риелтор, очень красивая и, несмотря на минималистический стиль интерьера и явный недостаток «обжитости». А еще прекрасный вид из окна: с одной стороны на набережную, с другой — в обустроенный внутренний двор, «зеленый» и приспособленный для детей. Даже сейчас на площадке гуляет детвора и я невольно прикусываю губу, когда вспоминаю, что сегодня мне придется познакомить Алексу и ее… отца.
Нужно придумать какую-то отговорку всему этому безумию.
В уме вертится пара подходящих вариантов, но я все время цепляюсь за то, что не имею права так злоупотреблять этим «приятным отношением ко мне» со стороны Рэйна. Кто знает, что будет, если он разозлится. Кровь не вода, а чья кровь в его венах — мне хорошо известно.
— Это подходит для ребенка? — слышу за спиной его вопросительный голос и, не оборачиваясь, киваю.
Алексе здесь понравится и, кажется, будет компания с кем лепить куличики.
— Есть еще пара вариантов… — вклинивается риелтор. Слышно же, что ей не очень хочется увозить нас в менее «рыбное» место, но свою работу выполняет и пытается изобразить видимость непредвзятости.
Поворачиваюсь, прохожу мимо них обоих к двери, на ходу еще раз бросая: «Это подходит».
Жду Рэйна на площадке и ловлю себя на том, что сбиваю каблуком плитку пола.
Нужно придумать, что сказать дочери. Кто такой Рэйн?
Братик? Меня подташнивает даже от мысленной формулировки, а вслух я это точно не произнесу — язык в узел свернется.
Мой троюродный брат?
Одна версия ужаснее другой.
И подходящего варианта нет даже когда спустя полчаса мы садимся в машину и Рэйн протягивает мне ключи от квартиры. Я долго смотрю на них, почему-то представляя, что именно здесь пролегает черта невозврата. Моя жизнь. Еще пару дней назад налаженная и с четким планом, скатилась до роли «содержанки» у рыжего мальчишки, который младше меня на шесть лет. Хоть с учетом всех «прелестей», разница в возрасте не в мою пользу, волнует меньше всего. Ну а его, судя по всему, не волнует вообще.
Я беру ключи, называю водителю адрес и снова отворачиваюсь к окну.
Хорошо, что Алекса совсем на него не похожа.
Только глазами и веснушками,
Рэйн ничего не заподозрит.
Для него та ночь прошла транзитом.
И меня это убивает. Уничтожает. Прокалывает насквозь, до кровоточащей дырки в груди.
Потому что для меня наш секс был единственным, что не давало сойти с ума, когда Островский устраивал сеанс исполнения «супружеского долга».
А для Дьявола не стоил даже того, чтобы «проснуться».
Галина Николаевна встречает нас с вежливой сдержанной улыбкой. Она хорошая славная женщина, заслуженный учитель и «мама» для многих, уже давно повзрослевших первоклашек. Я доверяю ей дочь без страха, потому что Капитошка не просто так взяла за привычку называть ее «бабушкой».
Мою мать она видела от силы десяток раз и для Алексы она «тетя». Даже по имени не помнит. А я не стремлюсь натянуть сову на глобус, потому что моя мать не создана быть даже матерью, а уж бабушкой — тем более. Уверена, что когда мы с дочкой уедем в Лондон, единственная причина, по которой мать будет о нас вспоминать, будет связана только с внезапно иссякшим потоком денег. А никак не с тоской, слезами и внезапно проснувшимся чувством любви.
— Галина Николаевна. Роман. — Представляю их друг другу без пассажей и глупых пояснений. Меньше говоришь — умнее выглядишь.
Рэйн кивает.
Няня тоже и предлагает нам пройти, пока Александра собирает вещи.
Я так и не успела придумать, что сказать дочери и не спешу проходить дальше коридора, чего нельзя сказать о Дьяволе. Он обходит меня и очень четко, хоть в квартире четыре комнаты, понимает, куда идти.
Это инстинкт? Зов крови?
Я спешу следом, но все равно не успеваю загородить собой вход в комнату.
Замираю на пороге.
Капитошка сосредоточенно складывает в коробку баночки с гуашью своими перепачканными в радугу пальцами.
Слышит шаги и оборачивается. Всегда, когда замечает меня, улыбается до глубоких ямочек на щеках, и всеми своими мелкими, как у мышки, зубками.
— Мам, я лисовала! — восторженно пищит, откладывая свое занятие, чтобы поднять высоко над головой что-то, нарисованное на альбомном листе. Похоже на смесь колобка и медведя. — Тебя!
Я невольно улыбаюсь.
Вот так — мама, оказывается, похожа на большой мохнатый шар с лапами.
Но веселье тут же улетучивается, стоит Алексе заметить Рэйна и с любопытством сунуть палец в рот.