Чтение онлайн

Очень высоко ценили и его умение молчать о данных ему и исполненных им поручениях, а также и умение обходиться с судейскими и вообще чиновниками — умение, несомненно приобретенное им во время проживания его у купца, которому по его торговым делам приходилось много входить в разные соглашения с чиновниками и всяким начальством.

Илья Игнатьевич был холост. Он был религиозен и расчетлив до скупости.

В окрестных селах бывали иногда крестные ходы, установленные по случаю разных событий, и Илья Игнатьевич всегда на этих крестных ходах бывал, где участвовал в несении икон или иных священных предметов, употребляемых при богослужении: кадила, чаши со святой водой, кропила, ящичка с ладаном и проч. Там,

на этих крестных ходах, он встречался с помещиками, приезжавшими к этому дню в эти села, и они видели его, они с ним там разговаривали, и они там наказывали ему приехать к ним, у кого было в виду поручить ему какое-нибудь дело или просто обстоятельно переговорить о каком-нибудь деле.

Несомненно, человек этот пользовался у всех доверием, и все считали его авторитетным в обиходе деревенской жизни и тех обстоятельств ее, которыми она соприкасалась с городом.

Отношения его к тетеньке Клавдии Васильевне и ее отношения к нему были совсем особенные ото всех. Она и по взятии с него выкупа и отпуска его на волю считала себя все-таки имеющей на него как бы какие-то права. В свою очередь и он, отдавший ей больше половины того, что нажил у купца, считал в отношении ее какие-то за собою обязанности и не высвобождался вполне из-под ее влияния.

Я помню, проживая у нас, тетенька очень часто, имея в нем надобность, посылала за ним, чтобы поручить ему какое-нибудь дело, для которого мало было написать одно только письмо, но надо было и участие в нем живого и толкового человека.

Илья Игнатьевич сейчас являлся, тетенька звала его в свою комнату, и он оставался там, пока они не переговорят обстоятельно, не спеша, о деле.

— А нельзя ли Илье Игнатьевичу, — говорила после аудиенции, выходя с ним вместе из своей комнаты, тетенька Клавдия Васильевна, — дать чаю?

Илье Игнатьевичу, конечно, давали чаю, и он отправлялся в девичью пить его, а тетенька со вздохом говорила почти всякий раз:

— Да, упустила я этого человека. За него и десяти тысяч мало взять...

— Клавденька, да ведь он тебе и так служит, не отказывает. — возражали ей.

— Да, но это разве то же самое?..

И она опять вздыхала.

Но особенно тетенька стала тужить о нем, то есть раскаиваться и жалеть, что отпустила так неосмотрительно его на волю, с тех пор как купила эту вот пустошь в Саратовской губернии и всяких хлопот и забот у нее прибавилось вдвое больше против прежнего.

Скупка душ для саратовского имения продолжалась долго, лет пять, так что я эту эпопею помню еще мальчиком, в начале, и потом уже гимназистом пятого класса, в конце, незадолго до кончины тетеньки, и я несколько раз бывал за это время свидетелем таких вот непритворных сожалений тетеньки о своей поспешности, с которой она поступила, согласившись отпустить на волю Илью Игнатьевича.

Само собою разумеется, что особенно живо эту свою оплошность тетенька чувствовала в тех случаях, когда обнаруживалось неуменье, недостаточность опытности или вообще неспособность или неверность и продажность кого-либо из «полезных людей», которых она посылала разведать или уж прямо сторговать и войти в соглашение относительно продаваемых мужиков, баб или детей.

Даже такому верному, преданному и неустрашимому человеку, какова была Анна Ивановна Мутовкина, тетенька в случаях каких-либо ее неудач или оплошностей ставила на вид Илью Игнатьевича и им упрекала ее.

— Да, вспомнишь Илью Игнатьевича, — говорила она.

— Да что ж бы Илья Игнатьевич-то тут сделал? — возражала ей Мутовкина.

— Ну, уж он знал бы, что сделать.

— Да если не уступают. Не хотят ни за что продать.

— А ему бы продали.

— И ему бы не продали.

— Это Илье Игнатьевичу-то? — даже с удивлением

восклицала тетенька, к вящей досаде Мутовкиной.

— Благодетельница! — в отчаянии тогда восклицала, в свою очередь, и Мутовкина. — Ведь это вы так только говорите. Ну что ж, я меньше, что ли, Ильюшки (она его терпеть не могла, как конкурента) готова стараться и стараюсь?

— Да уж я не знаю, — в меланхолии отвечала тетенька, — меньше ли, больше, только он бы это дело обделал, вот как обделал бы, — заканчивала она вдруг, оживляясь.

И тетенька при этом складывала пальчики в пучочек и целовала этот пучочек, громко чмокнув.

О чувствах Ильи Игнатьевича к тетеньке сказать что-либо определенное гораздо труднее, потому что при ней он этих чувств своих к ней не выражал, а когда ему случалось в ее отсутствие высказываться о ней в разговорах с отцом или матушкой, он высказывал их, эти чувства, всегда в такой почтительной и сдержанной форме, как и следовало ему относиться к их родственнице и своей бывшей госпоже, что по этим отрывочным разговорам не много можно было что-нибудь уяснить себе об его действительных к ней чувствах и его действительном взгляде на нее. Да к тому же, как я сказал уже, он был вообще человек скромный до скрытности.

Но одно несомненно — он благоговел перед ее стяжательным умом, перед ее умением и способностями наживать. Как человек, проживший всю свою жизнь почти в среде торговой, в среде наживы и приобретений, он привык, разумеется, выше всего ценить именно такой ум, даже едва ли он и понимал другой какой-либо ум, кроме этого, и потому в его благоговении перед тетенькиными способностями в этом отношении, которые действительно были незаурядны, — ничего и нет удивительного.

Мне кажется, едва ли не этим его удивлением и благоговейным чувством к своей особе она и держала его в такой зависимости к себе, в такой покорной готовности его на всякую услугу, на исполнение всякого ее поручения. В смысле наживном, чтобы нажить от нее, она мало представляла ему интереса, так как была скупа, и в этом отношении была просто непонятна, так как не один раз теряла, и помногу, из-за этой своей скупости, доходившей при выдаче наличных денег даже просто до скаредности.

Но и об этих ее качествах, которые он, несомненно, не мог одобрить, хотя бы потому, что и сам терял от них, не получая себе должного за исполнение ее поручения и обделывания им дела, он отзывался все же не только с умеренностью и осторожностью, но и как бы с некоторым оправданием, что, дескать, в жизни так и должно поступать...

— Никого-с ведь раздачей не удивишь, — в заключение такого разговора обыкновенно говорил он, — человеку иному сколько ни дай, все мало...

Илью Игнатьевича я стал помнить рано, когда был совсем еще мальчиком, и насколько я теперь припоминаю, и сам он и его отношения к тетеньке Клавдии Васильевне были постоянно одни и те же. С покупкою тетенькой саратовской пустоши — дело, в котором и он принимал не последнее участие, разъезжая с какими-то ее тайными и очень важными поручениями, — он выдвинулся, доказав на деле, а не одними только рассказами о своей верности и уменье делать дело, когда жил у саратовского купца, что он способен действительно участвовать в крупных предприятиях и быть в некоторых случаях полезным и даже необходимым человеком.

За саратовское дело, то есть за покупку пустоши, за все его хлопоты и за все участие его в этом деле, тетенька подарила ему тысячу рублей. Конечно, и даже наверное, он стоил большего, но, зная тетеньку, ее скупость, все удивлялись и этой цифре, находя ее громадной. Если бы кто другой и на какое-нибудь другое дело дал ему и большую сумму, такого впечатления и таких разговоров бы не было, но тут они были, и именно потому, что эту тысячу пожаловала ему известная своею скупостью и деловитостью тетенька Клавдия Васильевна.