Потому, что люблю
Шрифт:
Ох, каким испытанием было для нее жить с Лидией и Васькой по соседству: тетка Лидии подарила молодоженам полдома.
Хатунцевы с виду жили весело: ни одна свадьба, ни одни крестины-именины без них не обходились. Федора с баяном сажали на почетное место, Варвара — рядом, она всем командовала, ставила условия:
«Ваську и Лидию не звать! Или другого музыканта ищите!»
Душевный человек был Федор, уж как он жалел, как заботился о своей жене. Удивил как-то:
«Трудно
«Да ты что? — вскинулась Варвара. — Нет у меня на свете человека роднее тебя, и чтоб никогда таких слов...»
А иногда ее глаза белели от злости, и она шипела:
«Пропади ты пропадом, ирод постылый!»
Федор, понурившись, уходил в сад, но не успевал папиросу выкурить, как Варвара зазывала его к столу, лучший кусок подкладывала, винилась:
«Прости ты меня, Федя, злодейку, прости дуру непутевую!»
А через год у них ребенок родился — Алексей. Радовался Федор! Да недолго играл с сыночком бывший солдат: пуля в легком преждевременно свела его в могилу. Всего-то шесть лет и прожила с мужем Варвара, а потом всю жизнь — бобылкой. Женихи были, свахи пороги обивали, но Федора, такого, как Федор, не было. А остальные все на Ваську-подлеца смахивали — и мордой, и повадками. Триста лет в гробу она их видела!
У Лидии через три года дочка родилась, Надежда. Когда Алексей в армию уходил, девка только в восьмом училась. Молодая, да ранняя...
Снова кольнуло в сердце, Варвара Степановна приложила руку к груди, закрыла глаза.
Алексей тут же подскочил:
— Что с тобой, мама?
Она резко двинула плечом, стряхнула руку сына:
— Ничего. Голова болит...
— У меня тройчатка есть,— прощебетала Надежда.
— Обойдемся. Свое найдется.
Невестка всхлипнула — обиделась, ишь ты, кисейная какая! А сын чуть ли не прокричал, будто с глухими говорил:
— Устраивайся, Надюша, теперь ты наша, Хатунце-ва, теперь здесь твой дом.
Рано бы еще мать хоронить, сынок, рано! Нету здесь ее дома, ее дом теперь за восемьсот километров отсюда: родители укатили туда еще в запрошлом году.
Оно и хорошо, что Васька со своей Лидией с глаз убрались, давно бы так. Ведь столько лет враждовали, сторонкой друг дружку обходили и детям водиться запрещали. Да куда там! Не веревкой же было ребятишек привязывать! Сколько раз матери растаскивали ревущих детей, такого шума, бывало, наделают, что народ сбегался как на пожар.
Не помогали шлепки и подзатыльники. Чуть отвернешься, а Алешка уже с Надеждой. У нее в руках кусок пирога: Алешка дал, или, наоборот, он конфету слюнявит: Надежда угостила. А то заберутся на чердак, попробуй достань их оттуда.
Удивление, да и только:
Помнится, Надежда в грязь влезла, вывозилась как поросенок. Алешка ее в луже отмывал, тоже весь перепачкался: зачерпнет ладошкой, как ковшиком, воду и подносит девчонке к лицу, а она стоит себе и не пошелохнется, голову откинула, зажмурилась и языком грязную воду подхватывает.
Алексею за это дело попало, ремешком отвозила. В тот же день пошла Варвара Степановна в магазин, стоит у кассы и чувствует — кто-то толчется у нее под ногами, глянула, а это Надежда, от горшка три вершка,— кулаками ее по коленям молотит, за Алешку...
Что красивая девка выросла, то красивая — большеглазая, густобровая,— ничего не скажешь, но пускай бы она красовалась в другом доме, в другой семье...
Варвара Степановна смотрела, как на полках в шкафу рядом с ее простынями легли чужие простыни, как отодвинули к стенке ее шелковое платье, что надевалось по праздникам, и повесили пестрые, оборчатые, наодеколоненные платья. На тумбочке разместились банки-склянки, тут же голубела круглая, как печать, щетка для волос.
— А это вам...
Не посмела Надежда в руки дать, раскинула на подушке шерстяной кремового цвета платок с яркими цветами по углам — такой невесте подарить не стыдно. Да только никто не нуждается в подачках! Хмыкнула и отвернулась: нас не купишь.
— Зачем вы так? — жалобным голоском спросила Надежда. — Что я вам плохого сделала?
— Не сделала, так сделаешь! Ты ж своих родителей дочка.
Вспомнила Варвара Степановна, как Васька-измен-щик подлый примирения с ней искал, остановил как-то на улице, дорогу загородил:
— Хватит нам, Варя, хватит! Не держи на меня сердца, так уж вышло. Любовь у нас, тут уж ничего не поделаешь, сердцу не прнкажошь... Может, детьми породнимся, а, Варя?
— Чего столбом выперся? — двинулась на него. — Давай проходи себе! Бесстыжие глаза убери!
И ушла, до боли в суставах распрямляя плечи.
Убежала бы, уехала куда глаза глядят, да куда из своего гнезда денешься? Тут и домишко, и огород, и сад. В каждой кочке свой пот и свои слезы...
— Если б отец был жив,— услышала она,— он бы по-другому невестку встретил!
— Отец твой у меня и пикнуть не смел! — взорвалась Варвара Степановна. — Я тут одна полновластная хозяйка, сама себе указ!
•— Ладно, мама, ладно, успокойся. Я тебя понимаю, и ты меня пойми. От того, что ты злишься, ничего не изменится. С Надей мы никогда не расстанемся. Пока живы... Мама, я товарищей пригласил... Посидим в ресторанчике па вокзале. Чтоб тебя не обременять. Посидим, поговорим, как люди. Собирайся, мама.