Чтение онлайн

Фурзд нередко беседовал в последнее время с Вагилидом о духовной метафизической традиции доисторического человечества, но чем больше он беседовал, тем больше убеждался, что в конечном итоге ко всему этому культ Непонятного лучше всего подходит.

Вдруг Фурзд спохватился: да, да, но эта история с русскими заставляет его нервничать. Он не может игнорировать их истерики, за ними стоит Вагилид с его знаниями и эта удивительная Танира, все это в будущем его государстве может пригодиться, включая русских.

Эта русская женщина нашлась, она бесповоротно решила уйти к несуществующим. Хорошо. Это

ее дело, она особой роли не играла. Сергей Томилин – другое дело. Та сама ушла, этого явным образом кто-то перехватил, увез. Реакция русских и Вагилида понятна: она невообразима.

Фурзд уже отдал приказ о предварительном расследовании. Результата пока нет. Нет даже намека, пусть даже безумного, непредсказуемого, дикого, но намека. Ничего. Одна пустота.

«Если это расследование не приведет к итогу, – думал он, – значит, тут замешаны не случайные уголовники или какие-нибудь обычные секты, которые все наперечет. Значит, вероятнее всего, тут замешаны серьезные силы. Но кто и зачем? Какова цель? Кто тут? Может быть, начнем с правителя, – думал Фурзд о Террапе. – Но зачем Террапу доисторический человек? Не хочет же он поместить его к каким-нибудь своим рептилиям? Террап ослаб, он действует рутинно и только в интимном отношении своеобразен. И все же здесь много вариантов, вплоть до самых диких и аномальных. Террап где-то предсказуем. Затем Зурдан. Вполне возможно. Скорее всего прихоть Гнодиады. Это опасно. Он ей позволяет спускаться на дно ада.

«Наконец, Крамун. Здесь остается только взвизгнуть, – решил Фурзд. – Может быть что угодно, вплоть до помещения в Дом первого безумия, и при этом цель – непонятна. Остаются еще две тайные секты, о которых мало что известно. Слишком тайные. Вполне может быть. Нельзя отбрасывать и иностранцев: Неорию и Страну деловых трупов. Вряд ли, но возможно. Впрочем, что деловым трупам делать с доисторическим человеком? Может, только если заморозить для опыта.

Итак, подожду результат предварительного расследования, затем, думаю, надо собрать специальный отдел по работе над каждой версией. Под моим прямым воздействием, иначе нагадят. И особо подсоединить отдел контроля над сверхъестественным».

Фурзд встал, подошел к окну. За окном – вечер, огромный город, тьма и иногда странные звуки, в основном неизвестно какого происхождения. Фурзд зевнул: «Так и должно быть».

Армана неслышно шла по довольно мрачным, словно тюремным коридорам главного полузамка, или просто логова Крамуна. Логово было соединено подземным тоннелем с Домами первого и второго безумия.

Она шла легкой, словно птичьей, походкой, и, по мере того как коридор все мрачнел и мрачнел, она все больше и больше улыбалась.

В руке ее был кожаный портфельчик. Наконец она остановилась около внушительной деревянной двери. Нажала кнопку, что-то пробормотала весело и дико в микрофон и вошла.

В огромной комнате ее осветил мертвенно-голубой свет, в который было погружено все пространство. Мертвенность света была страшной, она возбуждала жизненные силы, словно трупность этого света была связана с тайными жизненными соками.

В глубине зала в высоком и, видимо, удобном кресле отдыхал Крамун.

– Ты здесь,

дочурка, – прошептал он.

Армана подошла к нему и прижалась на мгновение к его плечу.

– Ты у меня давно не боишься ада, – хохотнул Крамун внутри себя.

Армана повеселела и отошла в сторону.

– Говори, – сказал Крамун.

– Крэк отправился в Страну деловых трупов. За омстом. Всем необходимым он снабжен.

– Пустяки. А как доисторический человек? Привезен?

– Мы готовы его представить вам.

Крамун пошевелился:

– Любопытно. Важный штрих. Как он себя вел?

– Сначала естественно, потом неестественно.

– В чем естественность? Брыкался, орал, когда его везли? Кричал, бился? Вел себя как живые существа? Это дурацкое поведение здесь, в нашем мире? Хохотал?

Армана захохотала:

– Нет.

– Плохо. А в чем неестественность?

– Вдруг затих и замолчал. Ни слова сопротивления или обиды. Так вел себя он уже тут, в замке, в камере. Я подошла и поцеловала его.

– Дочурка, узнаю тебя! И что?

– Он молчал и был не в реакции.

– Молодец. Он мне все больше и больше нравится.

– Государь, это, конечно, не было спокойствием черта или демона.

– Естественно, Армана.

– Мое впечатление: он вышел за границы себя самого.

– Дочурка, сядь-ка рядом. Вот сюда – на этот маленький стул, около кресла. Так.

Армана села рядом и, хрупко-нежная, потусторонне-веселая, показалась птицей, сидящей рядом с демоном.

– Скажи мне, дочурка, а что ты точно имеешь в виду под словами «он вышел за пределы себя самого»? Ты знаешь разве, какой он сам, этот доисторический человек?

– Мой государь, наша империя частью своей невидима. Я могу сказать проще: он не верит в происходящее.

– Но верит ли он в то, что сам существует?

– К сожалению, в это он верит.

– Надо бы с ним поласковей. Такой, он может растерять свою суть. А нам нужна его суть, его нутро…

И Крамун хохотнул.

– Вели ввести его.

– Мне остаться?

– Пока не надо.

– Его зовут Сергей. ХХ доисторический век. Насколько я понимаю из источников – время глупцов. Но много исключений.

Сергея вели по тем же длинным, мрачно-неестественным коридорам, по которым прошла Армана. Двое угрюмоподобных часовых шли рядом.

Вдруг откуда-то возник маленький, плюгавенький человек, почти карлик. Лысая голова, подобие черного пиджака.

– Сережа, – проговорил он по-русски. – Мы идем к нашему государю, ты понял?

Это ударило Сергея по нервам, как свалившийся труп с луны. После крика и боли в его душе осталось одно – все-таки все вокруг, начиная с перемещения во времени, все, что случилось с ним, – бред, метафизическая галлюцинация, в конце концов, вселенский идиотизм. На этом он немного успокоился. Но карлик расшатал стройное здание галлюцинации. Казалось, должно было быть наоборот: карлик конца времени, говорящий по-русски, возникший, как черт из подземелья, – чем не добротная галлюцинация. Реакция же Сергея была вне логики, если это слово вообще что-нибудь значило в этом мире. Он почувствовал – да, это Достоевский, то есть реальность все же фантастичнее даже самого глобального бреда.