Чтение онлайн

– Ребенок будет от мужа?
– спросил он.

– Какой там муж? Ходила для смеху, и вот... А теперь уехал к своей невесте.

– А у меня невесты нет, - сказал Просеков.
– Согласна ехать со мной?

– Отчего ж не поехать.

– Значит, согласна?

Настя так внимательно посмотрела на него, что он поднялся, как перед приговором. И хотя его предложение было искренним, а Настя была доверчива и добра, он понял по ее глазам, что она ему не верит.

– Ты уже приехал, - сказала она.
– Дальше некуда.

– Объясни.

– Любовь ты здесь оставил, в землю зарыл...
– И, видя, как искривилось лицо, она, жалея, обняла его: - Хоть знаешь, где лежит?

– Нет, - ответил он глухо.

– На скале. Красным написано...

От

Тессема спустился вниз, перешагивая через останки рассохшихся барж, подпертых угольно-черными кусками льда. На склоне туман уплотнился настолько, что он ничего не видел и в недоумении остановился, когда испуганно пролаял Дик. Приглядевшись, различил силуэты собак на камнях. Это были не лайки, поменьше их, с одичалой кровью, сильно похожие на волков. Они хоть и убивали волков, но спаривались с волчицами, забегавшими сюда в полярные ночи. Среди них уже могла затесаться волчица, и, если броситься сдуру, навалятся все. Но и обминуть их нельзя.

Взяв на руки дрожавшего пса, пошел навстречу, пока не уперся в вожака стаи, который сидел впереди. Настоящий волк, прямой, со стоячими ушами, с толстой шеей, со скользящим и одновременно внимательным взглядом умных глаз, в которых искрами вспыхивали зрачки. "Пропусти!.." Вожак подогнул под себя толстую лапу и как-то боком, криво улегся. Морду отвернул.

Собаки не тронули их, и они прошли к кладбищу, смутно различая черные, негниющие столбы, расшатанные ветром в каменных колодцах. Какие-то треноги, ржавые фонари, письма родных под стеклом, придавленные камнем, чтоб не унесло. Ближе к земле лежали дети, и он обошел их ощупывая платиновые досточки с выгравированными фамилиями, этот детский садик, зарытый в вечной мерзлоте - в воронках, взорванных динамитом. Дальше были рыбаки, моряки с ледокола "Северный полюс", - в срубах, заваленных галькой в голубоватом орнаменте полярных колокольчиков. Местами гальку разнесло ветром, и вода, заполнив углубление, размыла землю на длину лежавшего человека, не проникая к нему, так как он был отделен от света еще ледяной плитой. Он знал, что все эти люди лежали такими, какими умерли. И было неважно, сколько прошло лет, когда ты пришел сюда. Он мог увидеть дочь, какой она была и даже какое носила платье.

Вдруг почувствовал, как впереди, очень близко, закачался воздух, и понял, что там море, пустота. Не сразу увидел плиту, которую море стесало так, что сделало частью берегового монолита. Стесало имя и годы жизни, но кто-то вывел их опять, несмываемой киноварью. Присев на корточки, а потом распластавшись на скале, о которую с размаху ударял Ледовитый, он хотел прочитать, что написано, но прибой искажал слова, которые словно растекались кровью на граните... Страшно было подумать, что здесь может лежать его маленькая дочь и что море, стесав плиту, когда-либо откроет гроб, и ребенок упадет вниз...

Может быть, это сон? Может, это не с ним? Нет, с ним, с ним.

7

Туман уплотнился, обложил поселок.

Сойдя с катера "Северянка", Кокорин обомлел: ни домов, ни улиц. Никакого поселка нет... Как дойти до порта? Он тут боялся ходить и в ясный день.

Постоял у воды, которая поднялась высоко, затопив плиты, исчерканные фамилиями. Тут было затишно, но жутковато от чаек. Очень крупные, резко вылетая из тумана, они оказывались у самых глаз. Заслоняя от них лицо, начал карабкаться по склону, но галька оседала под ним целой массой, н он снова оказывался у воды. Наконец выбрался наверх, пропустив какой-то тяжелый грузовик, который приехал, расплескивая грязь. Тротуар оказался так высоко над дорогой, что еле на пего залез. Прислушался во все концы: ни одного прохожего! Даже собаки исчезли. Удивительно то, что все время слышал и лай, и человеческие голоса, но никого не обнаруживал. Где-то чадили кучи угля, и дым от них казался живее этого тумана, который был недвижим. Набрел на костер из плавника, пошел было на стук топора. Откуда-то сверху выплеснули помои, брызги долетели до него. Дом мог оказаться высоко, он побоялся сойти с тротуара. Шум машин, слышавшийся на угольной дороге,

пропал.

Неожиданно увидел прореху в тумане с левой стороны. Какое-то помещение с освещенным окном, с красной дверью. Нащупывая щеколду, почувствовал горячие языки собак, облизавших пальцы. Чего-то они тут собрались! Кокорин прямо обрадовался, что их нашел: это было достижение! Значит, дом жилой, настоящий.

Внутри различил людей, обступивших круглые деревянные столы, врытые в землю. Это был винный магазинчик. Кокорин не собирался сюда идти, он просто искал место для приюта. Но по инерции начал продвигаться к прилавку, где горели лампы; среди охотников, которые вешали на проволоку карабины, вынимая из них затвор, чтоб получить вино. Когда продавщица раздвигала ширму из ружей, приклады ударялись со стуком, а за ее спиной зловеще отсвечивали оранжевые купальники, висевшие на стене. Под ногами пробегали какие-то зверьки, над головами тяжело летала птица, неизвестно какая. Один из охотников хотел ее сбить шапкой, но промахнулся. Вспомнив, что нет денег, Кокорин повернул обратно. Как только открыл дверь, собаки тотчас поднялись на задние лапы, ожидая кости. Было ясно, что так просто они не выпустят.

Походил среди столов, чтоб выпросить что-либо, чем откупиться от собак. Вокруг было шумно, весело. Несколько человек играли в лото, сдвинув столы. Молодой охотник, который пытался сбить птицу, ходил вокруг игроков, забавляясь тем, что незаметно подкрадывался сзади, прикладывая горящую спичку. Допечь было непросто, так как все были в ватных штанах. Но все же одного старика он не то чтоб допек, а просто утомил своим приставанием, и старик отошел, уступив молодому свою игру. К этому пожилому охотнику Кокорин п обратился за помощью и обнаружил в руке бутыль "Мицне", которую охотник раскрутил, передавая ему, чтоб придать вращение винной струе.

Кокорин, смирившись, выпил.

– Ты что, парнишка? Заблудился?
– спросил охотник участливо.

– Да вот, туман...-пробормотал Кокорин.

– Туман ничего, крепкий.

Охотник оказался не старым, хоть и назвал Кокорина парнишкой, небольшим, даже малого роста, что было заметно в сравнении с его товарищем, который был выше на голову даже Кокорина, с очень красивым, женственным и каким-то грустным лицом. Этот большой охотник вступал в разговор одинаково: "Со всей решительностью..." - и к этому добавлял одно слово и умолкал. Несколько раз он выходил за дверь и вскоре возвращался. По-видимому, что-то его беспокоило, раз ему не стоялось на месте.

Когда он отлучился в очередной раз, Кокорин поинтересовался у его маленького товарища:

– Что с ним?

– Собака заболела, - ответил тот.
– Под дверью лежит, не поднимается. А дома ей еще хуже. Придется усыплять.

– Да вон их сколько! Чего переживать?

– Людей тоже много, верно? А ходишь и ходишь среди них...

– Со всей решительностью: правильно, - согласился большой охотник, возвращаясь, расслышав последние слова своего товарища.

– Ведь люди тоже всякие бывают, - продолжал маленький, который оказался словоохотливым.
– Вот мы приехали раз с женой в незнакомый город. Гостиницы заняты, иди на вокзал. Подошел человек, пригласил к себе. Мы с ним всю ночь проговорили. Вообще люди замечательные. Ну, он говорит: если будет рыба, пришлите. Вернулись, напомнил жене, а она уже забыла о них... Вот какая у меня жена, безразличная к людям, - пожаловался он Кокорину.
– Как будто другие тебе обязаны делать добро, а ты им не обязан.

– Со всей решительностью! Молодая...
– вступился за его жену большой товарищ.

– По молодости и песец дуреет, - согласно кивнул маленький. Помолчал, рассматривая свои широкие ладони, и добавил: - Все ничего, да хуже другое: не хочет детей.

– Почему?

– Тут нужно большое мужество матери, чтоб их иметь. Мужик пропадет что? Его море успокоит. Бабу - любовь. А если с ребенком случится горе обидно! Так обидно!
– проговорил он, глядя прямо на Кокорина и в то же время как-то мимо него.
– А еще обидно, если пропадет зверь, которого приручил.