Погребённый
Шрифт:
Всегда один.
ГЛАВА 2
В её деревне порядок правил превыше всего. Порядок был миром. Порядок был безопасностью. Порядок был абсолютом.
Правосудие. Наказание. Закон. Таковы были доктрины её народа.
Элоуэн знала, что лучше не просить мягкости
Кости мягко проступали под кожей — острые углы ключиц, явный изгиб рёбер, тонкие запястья, выглядевшие так, будто малейшее давление могло их сломать. Она, как и многие в деревне, носила на себе очевидные признаки голода: бледную кожу, слишком туго натянутую на хрупкий костяк, лёгкую дрожь в руках, когда она работала слишком долго без отдыха, усталость, что задерживалась в тенях под глазами.
Её физическая хрупкость не приглушала её присутствие, а обостряла его, заставляя девушку выделяться, словно единственный хрупкий цветок, пробившийся сквозь потрескавшийся, потемневший камень домов, наполненных ещё более тёмной тишиной.
Коттеджи стояли узкими, одинаковыми рядами, словно зубы, стиснутые в челюсти. Никто не сажал цветы на подоконниках. Никто не вешал картины в домах. Никто не слонялся без дела. Смех, если он вообще существовал, звучал приглушённо за плотными занавесями и быстро обрывался. Семьи держались обособленно и учили детей послушанию ещё до того, как те произносили первое слово.
Выражение чувств в её деревне было слабостью. Ставить под сомнение правила, установленные Советом, было изменой. А доброта? Доброта была глупой, опасной и запретной.
Элоуэн усвоила это ещё маленькой девочкой, но ей больно хотелось быть другой.
Она всегда слишком быстро утешала. Слишком медленно судила. Слишком охотно проливала слезу, когда вор лишался руки, или спрашивала, почему бедным и больным в суровые зимние месяцы выдавали меньше еды, чем здоровым, хотя именно они нуждались в питании больше всего.
Элоуэн знала, что мягкость равносильна опасности.
Как и её отец, она выросла и стала целительницей, хотя горожане доверяли ему больше, ведь он был мужчиной и к тому же более опытным в этом искусстве. Её отец был тихим, твёрдым и всегда беспрекословно подчинялся приказам Совета.
Его прикосновения были отстранённые, а слов он произносил мало.
Элоуэн, напротив, была нежной. Она тихо напевала себе под нос, когда растирала в ступке травы. Девушка позволяла своим холодным ладоням задержаться на пылающем лбу ребёнка чуть дольше, чем требовалось. Её сердце болело, когда женщина приходила за средством от боли для синяков в форме кулака её мужа.
Часть жителей деревни терпела её за это, ведь человеку свойственно искать утешения, но только этим всё и ограничивалось: терпением. Они не принимали её, не
Но ей было всё равно. Или, по крайней мере, она старалась, чтобы было всё равно.
У Элоуэн была всего одна свобода, и этой свободой был лес.
За высокими железными воротами её города, за факелами стражников и каменными стенами, лежала красота природы. Именно там Элоуэн находила покой и безмятежность в своём суровом мире. Даже свет там казался мягче, рассеянный сквозь густой полог деревьев, листья которых со сменой времён года окрашивались в яркие оттенки жёлтого, оранжевого и красного, прежде чем безжизненно опасть зимой — лишь затем, чтобы снова стать зелёными.
Она часто ходила в лес под предлогом сбора кореньев и других ингредиентов. Совет одобрял её сборы при условии, что она вернётся до темноты, а её сумку осмотрят по возвращении.
Всё, что она приносила назад, становилось собственностью города, и потому, как бы ей ни хотелось, Элоуэн не позволялось иметь вещи. Никому не позволялось.
Глубоко в лесу, вдали от троп, проложенных людьми прошлого, было озеро. Оно не было большим, но было диким, естественным и настоящим. Зажатое между покрытыми мхом холмами, окружённое мягкой луговой травой и цветущими кустарниками, озеро каждый день и каждую ночь отражало красоту неба так, как не смогло бы ни одно зеркало.
Животные тоже находили там покой. Олени приходили освежиться водой, пока лисы играли в зарослях. Журавль демонстрировал своё прекрасное равновесие, а рыбы покачивались у поверхности воды, ожидая, когда сядут насекомые.
Озеро было местом, где Элоуэн было позволено чувствовать. Ей было позволено расплетать волосы и украшать пряди цветочными бутонами. Ей было позволено рисовать фигуры на земле. Ей было позволено петь, даже если она не знала ни одной песни.
Здесь мир был нежным, и Элоуэн могла быть нежной с ним.
Жители её деревни доверяли лесу так же, как доверяли ей, а значит, совсем не доверяли.
Давным-давно, во времена, когда ещё никто в её деревне не родился, драконы когда-то жили в горах и охотились в этом лесу. Говорят, их кровь впиталась в корни и глубоко в камень.
В её деревне говорили, что лес проклят их кровью, но Элоуэн так не чувствовала.
Он казался единственным местом в её мире, которое не было проклято.
И всё же она была осторожна. Девушка никогда не отходила слишком далеко от озера и уж точно не забиралась глубже в лес. Она была целительницей, а не бойцом, и Элоуэн не хотела подвергать себя опасности, вынужденная защищаться в одиночку.
Однажды, собирая грибы у озера, она увидела нечто странное.
След густой, тёмной, свежей крови в траве.
Что-то внутри неё шевельнулось, и целительская природа взяла верх над осторожностью, заставив девушку последовать за ним.
Кровь рассекала мягкую траву неровными мазками, словно кто-то был ранен и пытался, шатаясь, добраться до безопасного места, но падал каждые несколько шагов.
Сумка билась о бедро пока Элоуэн шла по следу. Ей даже не пришло в голову повернуть назад, поэтому она продолжила идти вперёд, хотя солнце уже опускалось за деревья, и она знала, что должна вернуться домой до темноты.