Чтение онлайн

В Хакассию Лисецкий прилетел в отвратительном настроении. Когда самолет приземлился, уральский губернатор выглянул в окно и обомлел: на летном поле, окруженный местными чиновниками, стоял Марк Либерман в черном пальто, улыбался и махал руками.

— Он-то что здесь делает? — вслух удивился Лисецкий. Но штабисты Лисецкого не имели ни малейшего представления о том, что делает в Хакассии Либерман.

Подкатили трап, и Либерман, не дожидаясь, пока Лисецкий спустится, сам взобрался в салон. Хакасские чиновники полезли за ним.

— Привет

авангарду российского либерализма! — весело провозгласил он, обнимая Лисецкого и пожимая руки остальным.

Плохиш тут же скроил озабоченную гримасу.

— А либералы — лучше, чем шныри? — осведомился Плохиш. — А то сделаешь себе наколку «либерал», а пацаны не поймут...

Подобными шутками он развлекал губернатора на внутренних совещаниях. Но сейчас Лисецкому было не до шуток.

— Ты как здесь оказался? — спросил он у Либермана.

— Проектик у нас совместный с областной администрацией: заводик небольшой ставим, — пояснил Либерман. Хакасские чиновники за его спиной с готовностью закивали, подтверждая. — Миллионов на двести долларов. Я вчера прилетел. Повидался с губернатором, хотел с утра пораньше обратно, но как услышал, что тебя ждут, само собой, задержался.

— Мы, наверное, снаружи побудем, — нерешительно предложил один из чиновников, — чтоб вы поговорить могли.

— Побудьте, — разрешил Либерман.

Чиновники попятились к выходу, за ними потянулись и приближенные Лисецкого. Про себя Лисецкий отметил, что Либерман распоряжается тут на правах хозяина. Это означало, что областную экономику он уже подмял и здешняя администрация у него на подкорме. Либерман сел в белое кожаное кресло напротив Лисецкого, стюардесса принесла им красное вино и печенье.

— Рассказывай, Егорушка, как дела? — начал расспрашивать Либерман в своей доброжелательно-ироничной манере. — Как тебя глубинка принимает?

— На ура! — с наигранной бодростью ответил Лисецкий. — Я даже не ожидал!

Либерман почти полностью оплачивал политическую активность Лисецкого, и рассказывать ему правду о том, как обстоят дела, было глупо. Но и врать напропалую тоже не следовало, он был слишком умен.

— Значит, чувствуешь повсеместную поддержку народных масс? — Либерман сделал глоток и отставил бокал — вино было неважным.

— Я-то чувствую, только не очень мне губернаторы дают с народом встречаться, — пожаловался Лисецкий. — Палки в колеса вставляют.

— Завидуют, — понимающе кивнул Либерман. — Ты вон какой красивый да умный, к тому же еще и непьющий.

Лисецкого задевал его шутливый тон.

— Зря смеешься! — проговорил он задиристо. — Именно зависть Россию и губит! Наша национальная болезнь. Вместо того чтобы думать о том, как всем вместе из болота выбираться, сидим по уши в дерьме и рядимся, кто главнее.

Либерман сморщил нос и окинул взглядом роскошный салон самолета.

— Ну, не так, чтобы уж совсем в дерьме, — возразил он. — Есть и в

нашей трудной жизни свои мелкие радости.

Но резон в твоих упреках имеется. Хотя Россию не только зависть губит. И воровство ей не на пользу, и взятки. Да и комары у нас уж больно кусачие, того и гляди, всю кровь выпьют. Не знаю даже, кто хуже: комары или наши чиновники? Но есть в этом и положительная сторона.

— Это какая же?

— Что России — в гадость, умному человеку — в радость. Сам подумай, если бы все тут были знающими да порядочными, разве мы с тобой за шесть лет так развернулись бы?

— Ты смеешься, потому что тебе плевать на страну!

— Не совсем. Нельзя плевать на страну, в которой хорошие деньги зарабатываешь, — это невежливо. Даже птичка в гнезде не гадит...

Он, казалось, готов был до бесконечности продолжать необязательную болтовню. Но Лисецкий не выдержал.

— Марик, не темни! — перебил он. — Ты ведь не просто так прилетел!

Либерман поднял руки, сдаваясь.

— Ничего от тебя не скроешь, насквозь видишь.

Он вздохнул и посерьезнел.

— Я, Егорушка, вчера с Калошиным встречался...

— Ну и как там Калошин? Переживает, что я его с работы выгоню, когда президентом стану?

Либерман не поддержал его тон. Лицо его оставалось серьезным и озабоченным.

— Храповицкий дал на тебя показания, — проговорил он. — Это очень некстати.

— Какие еще показания? — закудахтал Лисецкий, хлопая своими незакрывающимися глазами. — Что он мог наговорить? Это все вранье! Имей в виду, ему нечего про меня сказать!

— Калошин готовит арест, — продолжал Либерман.

— Арест?! — ужаснулся Лисецкий. — Кого арестовать? Меня? Меня?! Это невозможно! Это бред! Это нарушение Конституции! Я губернатор! Член Совета Федерации! У меня иммунитет!

— Долго ли его снять, иммунитет-то? Прокурор сделает доклад в Совете Федерации, другие сенаторы и проголосуют.

— Не выйдет! Не выйдет!

— Ты сам говорил, что они тебя не любят.

— Одно дело — любить, а другое дело — неприкосновенность. Совсем разные вещи! Сегодня меня арестуют, завтра их без разбору хватать начнут. Они не будут рубить сук, на котором сидят! Да Калошин и не посмеет! Побоится оппозиции!

— Откуда в России оппозиция, Егорушка? — грустно улыбнулся Либерман. — Нет ее и никогда не появится. Пока шавкам позволяют лаять — они гавкают, а топнут ногой — сразу на брюхо и сапоги лизать. Боюсь, никто за тебя не заступится, тем более что Калошин не тебя собрался арестовывать, а Николашу.

— Николашу?! Его-то на каком основании?!

— Николаша у Храповицкого банком командует, через него все финансовые операции идут. Калошин говорит, что документов с его подписью — тьма!

— Он не сделает этого! Сына в тюрьму сажать — это неслыханно! — Лисецкий вскочил с места. — Семью даже гангстеры не трогают! Это сталинизм! Террор!