Поезд
Шрифт:
Может показаться смешным, что я говорю это после всего происшедшего накануне вечером. Но я знаю, что имею в виду. Она пошла за мной вдоль путей, хотя я ее не звал. Я дал ей бутылку и ничего не попросил взамен, Я с ней не разговаривал. Я ни о чем ее не спрашивал.
Она согласилась присесть на мой чемодан и не сочла нужным поблагодарить — точно так же, как сейчас с пиджаком. А когда тела наши сблизились, она приняла меня и руководила мной.
— Пить хочешь?
Во второй бутылке оставалась вода, и я налил ей в походоный стаканчик, который
— Который час?
— Десять минут седьмого.
— Где мы?
— Не знаю.
Она запустила пальцы себе в волосы, продолжая задумчиво меня рассматривать.
— Ты спокойный, — объявила она наконец, подытоживая свои размышления. — Ты все время остаешься спокоен. Не боишься жизни. У тебя нет проблем, правда?
— Помолчите-ка, вы оба! — проворчала толстая Жюли.
Мы улыбнулись, сели на чемодан и стали смотреть на проплывающий пейзаж. Я взял ее за руку. Она мне это позволила, хоть, по-моему, и удивилась немного, особенно когда я поднес ее руку к губам и поцеловал кончики пальцев.
Много позже, когда мы проезжали какую-то деревушку, при виде выходивших из церкви людей я вспомнил, что сегодня воскресенье, и меня ошеломила мысль, что еще два дня назад я в это время был дома и ломал голову, ехать нам или нет.
Я представил себе, как бросаю курам кукурузу, пока греется вода для кофе, вспомнил голову г-на Матре, торчащую над забором, опухшее и вместе с тем осунувшееся лицо жены в окне, а потом встревоженный голосок дочери.
Мне казалось, я еще слышу по радио шутовской диалог о бесследно исчезнувшем полковнике — теперь, сам погрузившись в неразбериху, я понимал его лучше.
Поезд снова замедлил ход. Новый поворот дороги- и мы обогнули деревушку, раскинувшуюся на холме.
Церковь, домики были не такой формы, не такого цвета, как у нас, но верующие на паперти вели себя так же, как наши, по одним и тем же обычаям.
Мужчины в черном, сплошь пожилые — другие были на фронте, — стояли кучками перед папертью, и ясно было, что вскоре они отправятся в кабачок.
Старухи, одна за другой, торопливо расходились, держась поближе к стенам, девушки в светлых платьях и девочки-подростки с молитвенниками в руках дожидались друг друга, детвора же сразу затеяла беготню.
Анна все смотрела на меня, и я гадал, знает ли она, что такое церковная служба в воскресенье. Пока не родилась Софи, мы с Жанной ходили к десятичасовой обедне с певчими. После прогуливались по городу, раскланивались со знакомыми, непременно заглядывали к сестре Жанны за пирогом.
За пироги я платил. Я сам на этом настоял, согласившись только на скидку в двадцать процентов. Иногда пирог был еще теплый, и по дороге я чувствовал запах сахара.
Когда появилась Софи, Жанна стала отправляться к семичасовой заутрене, оставляя меня сидеть с дочкой, а когда Софи научилась ходить, я начал брать ее с собой к десятичасовой обедне; жена тем временем готовила завтрак.
Интересно, была ли сегодня утром в Фюме обедня
— О чем ты думаешь? О жене? Нет.
Это была правда. Если Жанна и присутствовала в моих мыслях, то както смутно. Зато я явственно представлял себе старого г-на Матре и кудрявую девочку учителя. Удалось ли их машине пробить себе дорогу в сумятице, царящей на шоссе? Забрал ли г-н Реверсе наших кур и беднягу Нестора?
Я не волновался. Я спрашивал себя обо всем этом вполне хладнокровно, почти для забавы, — просто теперь всего можно ждать, например, наш Фюме, может быть, уже стерт с лица земли, а население расстреляно.
Это было не менее правдоподобно, чем смерть нашего машиниста в кабине паровоза или, скажем, то, что я занимался любовью в вагоне, где было еще четыре десятка человек, с вышедшей из тюрьмы женщиной, которую позавчера еще не знал.
Наши попутчики постепенно усаживались, глаза у всех были мутные, кое-кто доставал из сумок съестное. Мы подъезжали к какому-то городу. Я читал на щитах незнакомые названия, а когда выяснилось, что мы в Осерре, мне пришлось представить себе карту Франции.
Не знаю, почему я вбил себе в голову, что мы непременно проедем через Париж. На самом деле мы объехали его стороной; вероятно, ночью.
И вот нам открылся вокзал под большой стеклянной крышей; здесь оказалась совсем другая обстановка, чем на предыдущих станциях.
Здесь было настоящее воскресное утро, довоенное утро, без организованной встречи, без медицинских сестер, без девушек с повязками.
На зеленых скамейках перрона ждало десятка два человек, и солнце, которое сочилось сквозь грязные стекла, утрачивая яркость из-за пыли, сообщало этой тишине и безлюдью нечто ирреальное.
— Эй, шеф, долго будем стоять? Служащий посмотрел на голову состава, потом почему-то на часы и ответил:
— Понятия не имею.
— Я успею сходить в буфет?
— В вашем распоряжении не меньше часа.
— Куда нас везут?
Он пожал плечами и отошел, давая таким образом понять, что этот вопрос вне его компетенции.
Пожалуй, нас возмутило, — я с умыслом говорю «нас», — что никто нас не встречал и мы внезапно оказались предоставлены самим себе. Кто-то, выражая общее чувство, бросил:
— Что ж, нас больше не будут кормить? Как будто мы уже имели на это право. Раз уж мы оказались в цивилизованной стране, я предложил Анне:
— Пойдем!
— Куда?
— Чего-нибудь перекусим.
Первым нашим побуждением, когда мы вышли на перрон, оказавшийся внезапно слишком просторным, было оглядеть наш состав с головы до хвоста, и тут нас ждало разочарование: оказалось, что это уже совсем другой поезд.
Мало того что сменился паровоз — за тендером я насчитал четырнадцать бельгийских пассажирских вагонов, таких чистеньких на вид, какими и положено быть нормальным вагонам.
А наших товарных осталось всего три.