Шрифт:
I
Въ деревню Колдовино въхала, такъ называемая, купеческая телжка, окрашенная въ свтло-синій цвтъ съ красными и черными полосками по связямъ и спицамъ колесъ. Въ телжк сидлъ коренастый, грузный, среднихъ лтъ человкъ торговой складки, въ новомъ картуз съ глянцевымъ козыремъ и въ синей чуйк, опоясанной краснымъ кушакомъ. Вся фигура его съ рыжеватой подстриженной бородой и лоснящимся, заплывшимъ жиромъ лицомъ отличалась благообразіемъ и напоминала почему-то лавочнаго кота. Въхавъ въ деревню, онъ тотчасъ же осадилъ сытую лошадь и шагомъ похалъ по грязи. А грязь была по случаю осенняго
— А ну-ка, на счастье, не дома ли голова-то деревни? Семенъ Михайлычъ дома?
— Тятенька? переспросила двушка. — Дома. Сейчасъ только отхлебали мы и онъ лежитъ на лавк.
— Ну, вотъ и отлично. Стало быть, можно засвидтельствовать почтеніе голов деревни, проговорилъ прозжій и, кряхтя, сталъ вылзать изъ телжки, — Лошадь-то я, умница, къ воротамъ… Вотъ тутъ черезъ столбъ возжи перекину — она и не уйдетъ. Лошадь смирная. Дочка Семена Михайлыча будешь? спросилъ онъ двушку.
— Невста. Замужъ пора. На-ка теб пяточекъ мятныхъ пряничковъ — позабавься. Своимъ ребятишкамъ домой везу, а ужъ съ тобой подлюсь.
Онъ ползъ въ карманъ чуйки, вытащилъ нсколько блыхъ круглыхъ пряниковъ и подалъ двушк.
Въ окно избы, между тмъ, глядла уже голова пожилой женщины, повязанная коричневымъ платкомъ, и что-то шевелила губами. Когда прозжій прошелъ черезъ калитку на дворъ, на крыльц его встртила рослая фигура пожилого мужика въ ситцевой рубах и въ жилетк, въ опоркахъ на босую ногу и съ всклокоченной головой.
— Аверьянъ Пантелеичъ! Какими судьбами? заговорилъ мужикъ.
— ду мимо изъ Крюкова отъ обдни, вижу вывска «староста», какъ, думаю, не захать къ начальству деревни! Здравствуй, Семенъ Михайлычъ, отвчалъ прізжій.
— Милости просимъ, милости просимъ. Сейчасъ можно и самоваръ поставить.
— Не для самовара пріхалъ, а чтобы засвидтельствовать почтеніе. Вотъ трактира-то у васъ въ деревн нтъ или постоялаго двора… А то самъ бы я тебя сейчасъ въ трактир и чайкомъ, и горькимъ до слезъ удовлетворилъ. А трактира нтъ — ну, и аминь.
— Міръ не хочетъ питейное заведеніе въ деревн открывать. Что жъ ты подлаешь съ міромъ-то? Ничего не подлаешь. Три раза въ мое староство тутъ торговые люди набивались съ заведеніемъ — ни-ни. Деревня большая, мужики есть и не ослабшіе, а вотъ не желаютъ, да и что ты хочешь.
— Да, да… А было бы, такъ сказать, благоустройство для деревни и все эдакое. А вотъ теперь въ праздникъ посл обдни и вздумалъ бы кто горькимъ до слезъ позабавиться, а взять-то и негд. Я не ради пьянства говорю, а ради пользительности
— Не хотятъ, отказываютъ, еще разъ повторилъ хозяинъ.
— Знаю, знаю. А что хорошаго? Хорошаго ничего…
— Стаканчикъ-то для тебя, Аверьянъ Пантелеичъ, у меня, впрочемъ, всегда найдется.
— Да я не для себя. Я къ слову. Я самъ кабатчикъ, мн, по настоящему, водки-то и нюхать не слдуетъ. Да…
— Вводи лошадь-то на дворъ. На лошади вдь пріхалъ. Семъ-ка я ворота отворю, приглашалъ гостя хозяинъ.
— И у воротъ постоитъ… Лошадь смирная… Хорошо, говорю, что вотъ я запасливый человкъ и ду, такъ у меня всегда съ собой бутылка водки на всякій случай въ телжк… Кому въ гостинецъ, кому такъ… И все эдакое…
— Грушка! Вводи Аверьяна Пантелеича лошадь! крикнулъ хозяинъ дочери, распахнувъ ворота. — Зачмъ ей на улиц-то стоять? Пусть подъ навсомъ… Можно и корму задать.
Двушка въ яркомъ расписномъ платк стала вводить во дворъ лошадь. Прізжій сунулъ въ телгу подъ сиднье руку, порылся въ сн, вытащилъ оттуда бутылку водки и, подавая ее хозяину, сказалъ:
— На-ка вотъ теб гостинцу отъ моихъ плодовъ земныхъ. Кабатчикъ не сетъ, не жнетъ, а плоды-то земные у него все-таки есть, хе-хе-хе… Бери, не стыдись. Везъ дьячку за выписку метрики, да не повстрчалъ его; такъ ужъ теб…
— Спасибо, спасибо… заговорилъ хозяинъ, принимая бутылку. — Прошу въ избу, гость дорогой.
— Постой… Есть и для супруги гостинецъ. Какъ ее по имени и отчеству величать-то?
— Фекла Ивановна… Ну, да что ей… конфузливо отвчалъ хозяинъ.
— Есть и Фекл Ивановн полфунтика чайку. Везъ дьячих, да вотъ не захалъ къ нимъ, — ну, а вотъ оно и кстати. На-ка…
Прізжій засунулъ опять руку въ сно, вытащилъ свертокъ съ чаемъ и подалъ его старост.
— Самъ ужъ ей дашь, самъ… Входи въ избу-то… Недолюбливаетъ она тебя, что мы, вотъ, проздомъ черезъ Быково у тебя въ заведеніи гуляемъ, ну, а теперь задобрить ее можешь.
— Ну, ладно… Э-эхъ! Бабы, вдь он неразумны, оттого и ругаютъ насъ. Непонятіе къ жизни, оттого и недолюбливаютъ. А мы, вотъ, всей душой рады… Постой, умница, постой лошадь-то ставить. Семъ-ка я еще въ телжку слазаю. Есть у меня тамъ и для ребятишекъ гостинецъ. Жестяночка монпасье. Везъ дьячковымъ дтишкамъ, ну да не видалъ ихъ, такъ вотъ оно и кстати пришлось.
— Что это ужъ ты больно много… замтилъ староста.
— Супругу твою задобрить хочу, чтобы полюбила. Бери-ка вотъ, бери…
Прізжій въ третій разъ засунулъ въ сно руку и вытащилъ коробку монпансье.
— О! Да у тебя тамъ цлая лавка! сказалъ староста, принимая коробку.
— Неисчерпаемый источникъ, это точно. Добръ вдь я, ну, и хочется людямъ угодить, сказалъ прізжій и, подмигнувъ, прибавилъ: — Пошарить, такъ и еще найдется. Рдко зжу — ну, и все эдакое…
Онъ вошелъ на крыльцо и тотчасъ же спохватился.
— Ахъ, да… Есть у васъ старушка-бабушка. По старымъ годамъ своимъ она, поди, чаю-то съ сахаромъ не пьетъ, за грхъ считаетъ, такъ вотъ ей фунтикъ изюмцу на чаепитіе, сказалъ онъ.
— Пьетъ, пьетъ и съ сахаромъ, отвчалъ староста.
— Ну, все равно. Бери. Изюмъ хорошій. Крестниц везъ. Крестница у меня есть въ Крюков. Михайлы Сидорова дочка. Ну, да не видалъ ея тамъ, такъ и ладно. А вашей бабушк на старые зубы годится.
Прізжій снова рылся въ телжк и наконецъ, доставъ оттуда два свертка, произнесъ: