Подарок крестного
Шрифт:
И еще об одном попросил, как сейчас его слова помню:
– Не теряй, Аленка, родню, держитесь друг за друга, словно сосунки за мамкину титьку. Не разругались бы когда-то наши родственнички, были бы мы богаты да удачливы. Найди, если можешь, тот перстень, да потом детям своим передай – и не будешь, как я, в муках умирать.
Не смогла я его просьбу выполнить – по молодости да по глупости, но и не старалась сдержать данного обещания, за то, наверное, Господь и наказывает. Молод, силен и неиспорчен душой еще, оттого Христом-Богом молю: хоть ты исполни желание покойного.
Михайло слушал Еленины речи и дивился. Как родного отца любил он покойного Василия, жизнью рисковал из-за Настеньки, но только перед матерью испытывал какой-то неописуемый трепет. И вот это чувство опять повторилось – вспомнил Шорин тот же самый, хотя и меньшей силы трепет в первую встречу с Еленой Павловной и понял, что не пустая байка слова его старой родственницы.
«Знать, на самом деле есть какая-то тайна у нашего рода, – думалось Михаилу, – раз могу я в человеке родственника признать».
Словно от змеиного укуса, странные думы проникли в душу Михаила от такой догадки, наполняя ее дотоле неведомым ядом. И, сам того не замечая, Михайло страстно возжелал заполучить этот перстень, завладеть его волнующей силой, проникнуть в семейные тайны.
– А знаешь ли ты, как он выглядит, перстень этот?
– Нет, того доподлинно сказать не могу. Брат говорил тогда, что на мужскую руку он сделан, а сила его в камне заключена, только то и знаю. А еще он сказал, что каждый из нашего рода, даже ни разу не видя того камня, узнать его может. Должно быть, – добавила Елена от себя, – красив он и дорог, коли такой силой обладает. Камень наверняка большой да сверкающий, а оправа, поди, из золота.
И Михаил готов был с ней согласиться – знать, с рождения алчна душа человеческая, раз всегда у ней сила и богатство рука об руку друг с другом должны быть, потому, наверное, и согласился он с Еленой, пообещав своей единственной родственнице во что бы то ни стало постараться найти заветный перстенек.
На все предложения Михаила забрать ее в Москву Елена отвечала отказом – отговаривалась тем, что чует уже близкий конец. Умоляла только не бросать Машутку, и Михаил на этот раз уже от чистого сердца пообещал о ней позаботиться.
На следующий день очень рано в палату Шорина примчался Гришка. Вытянув из Михаила обещание еще раз посетить Новгород, Гришка обещал сегодня же закончить все его дела. Сбившись с ног сам и безбожно притомив Мишку, Ермилов сдержал свое слово – к вечеру все было готово.
Завершился день тоже приятной вестью – у Елены его уже ждали повитуха и кормилица, а будущий боярский отпрыск тихонько посапывал на печурке.
Привыкнув все дела начинать спозаранку, и в этот раз отправлялся Михайло в дорогу ранним утром. Проводила его только Елена – Гришку срочно куда-то вызвали, но такова уж его работа, а остальные и не знали о спешном отъезде московского боярина.
Сам Михайло в душе радовался – подзасиделся он в чужом граде. Елена всплакнула немножко, обещала молиться за него, но тоже, кажется, была рада и за свою воспитанницу, и за внучка, которому хоть на старости лет помогла.
О повитухе и кормилице и говорить нечего: щедро платил московский боярин, так что они готовы были хоть на край света за ним отправляться.
Одна лишь Машутка не была рада своему отъезду: понадеялась сперва на то, что приглянулась государеву человеку, да потом поняла, что не быть ей боярской зазнобушкой. Оттого и печалилась: верно подметила Елена, что люб ей Михайло. А поразмыслив, опечалилась еще больше: коли не по своей воле в Москву берет, так и забудет про нее скоро. Каково ж ей тогда в Московии придется? Как чужачку примут? А здесь она каждый камешек знала, уверена была: не пропадет. В тереме Ермилова не на последнем счету была, а с недавних пор сам Гришка на нее заглядываться стал. Вот и страшно было покидать родные края, не будучи уверенной в боярской милости.
Так и отправились: кто в радости, а кто в печали, но всех впереди ждали и тяготы дальнего пути, и заботы новой жизни…
ГЛАВА 17
На считанные дни раньше войска прибыл Михайло, благополучно вернувшись из Новгорода. Намаялся он в далеком граде, средь чужого люда, потому, наверное, так и обрадовался, вернувшись во взрастившую его Московию.
Показушные роды Настасьи прошли успешно: ни одна живая душа так ничего и не заподозрила. Анастасия с радостью занялась мальчонкой и не обратила внимания на Машутку, под каким-то предлогом оставленную в тереме. Повитуху вскоре отправили обратно, и впервые за долгое время Михайло вздохнул свободно, уже ничего не опасаясь. Казалось, вот оно, тихое семейное счастье…
Но, знать, не про Россию сказано: «тишь да гладь, да Божья благодать»; такова, видимо, воля Господня, что на Руси не бывать ладу: опять наступили неспокойные времена.
Хотя и заложили в устье Свияги новый город, отвоевали у неприятеля всю Горную сторону, рано было радоваться – в Казани вновь царили ужас и смятение. Подданные изменяли ей, а россияне, опустошая ближайшие селения, никого не пускали в город. Казанские чиновники желали покориться Иоанну, крымские противились. В народе случился бунт…
Тогда казанцы решили заключить мир с Московским государем, немедленно послав к нему послов, умоляли дать им Шиг-Алея в цари. В ответ обязались прислать младенца Утемиш-Гирея, царицу Суюнбеку, а также освободить всех российских пленников. Иоанн Васильевич согласился: отдал Шиг-Алею Луговую сторону, но оставил Горную, завоеванную мечом, приписав ее к Свияжску, требуя свободы наших пленников и присяги всех казанцев в верности России.
Однако слишком легко далась Ивану эта победа – взятие значительной части казанских владений, основание Свияжска, наконец, освобождение россиян из Казанского плена не стоили ему ни единого человека, оттого, наверное, и недолог был этот мир.