Плоть
Шрифт:
Беатрис чувствовала, что лицо ее пульсирует, точно маяк. Каким бы странным это ни казалось, она испытывала большее смущение при мысли о том, что придется поведать Ритчи о своих эротических утехах, нежели при мысли, чтобы претворить их в жизнь. Как же ей сообщить ему о том, что она делает ночью? Но ведь и утаить это совершенно невозможно, не так ли? Не стоит забывать о деньгах… деньгах…
Она неохотно посмотрела ему в глаза и тут же подпала под чары их необычной синевы. Глаза его были насыщенного, прямо-таки чернильного цвета, но при этом очень живыми, с таящимся в глубине пламенем. От стоящей перед ней дилеммы во рту у
– Да… да, я действительно ласкаю себя. Я знаю, что благовоспитанная молодая леди не должна поступать подобным образом, но я, очевидно, очень порочна. Порочна, да еще и чрезмерно чувственна. Именно поэтому я и оказалась в столь затруднительном положении.
Подавшись вперед, Ритчи чмокнул ее в кончик носа, почти с симпатией.
– Попрошу тебя запомнить, что это не затруднительное положение, а взаимовыгодное соглашение, сулящее большие преимущества для обеих сторон. Ну же, Беа, расскажи мне все. Я сгораю от нетерпения это услышать. – Рука его скользила вверх и вниз по ее бедру, сминая шелк, а потом поднялась выше и сжала грудь через ткань пеньюара. – Что же ты делаешь? Что побуждает тебя к этому?
Хороший вопрос.
– Я… я вообще-то не знаю. Должна признаться, что иногда, читая сентиментальный роман, я задаюсь вопросом: а что же бывает после всех этих поцелуев и свадьбы? А еще этот вопрос может возникнуть у меня в голове, когда я читаю о каком-нибудь нашумевшем скандале в газете. Чем же таким занимались эти люди, чтобы о них написали такую сенсационную заметку? Должно быть, это что-то удивительно чувственное и вызывающее привыкание, раз они не боятся даже позора и возможного разоблачения.
Это признание было чревато дальнейшими расспросами, которых Беатрис страшилась. Захочет ли Ритчи знать, зачем она согласилась позировать для тех эротических фотографий? То был вполне закономерный вопрос… но Беатрис испытывала гораздо меньше стыда от того, чем она занималась с Ритчи, нежели от признания, что ее обманул и использовал в своих целях человек, который к тому же оказался ужасным подлецом и лгуном.
Но Ритчи не стал об этом спрашивать. Он будто чувствовал ее затруднение, поэтому продолжал преследовать собственную цель.
– Значит, ты любишь, лежа в постели, размышлять о книгах и газетных статьях? – Он хрипло рассмеялся и, нежно, но крепко сжав грудь Беатрис, принялся ласкать сосок круговым движением пальца, заставляя ее задыхаться. – Как это необычно… Что-нибудь еще?
Беатрис было очень трудно сохранять трезвость рассудка, ощущая на груди дразнящее и непрекращающееся прикосновение его пальца. Ритчи едва шевелился, но все же оказывал на нее колоссальное воздействие. Беатрис еще больше, чем прежде, хотелось двигаться, тереться мягким местом о его бедра и член, как можно теснее прижимаясь к нему.
– Да… а еще есть… еще есть другие журналы определенного рода, они принадлежат Чарли… – Она уткнулась пунцово-красным лицом Ритчи в шею, но это ничуть ей не помогло. От запаха его пряного мужского лосьона после бритья она ощутила еще больший жар и возбуждение. – Временами мой брат бывает забывчивым и не убирает то, что следовало бы прятать… Я видела… э-э-э…
Итак, она все же затронула эту тему, невзирая на то что Ритчи обходил ее молчанием.
– Ах вот, значит, как, Беа. Ты являешься знатоком порнографии. – Ритчи крепче обнял ее, точно стараясь защитить. – Ну, не вижу в этом ничего дурного, я и сам такой же. Именно так я и узнал о тебе и решил, что просто обязан овладеть тобой.
«Это признание должно бы было ошеломить меня, – подумала она. – Почему же этого не происходит?»
В действительности Беатрис испытывала огромное облегчение, граничащее с признательностью. Она никогда не познакомилась бы с этим мужчиной, если бы не Юстас с его искусными и такими убедительными комплиментами, сладкими речами об истинном искусстве и коктейлями с шампанским и опием. Внезапно она почувствовала благодарность такому странному повороту судьбы и даже своему заклятому врагу.
– Что ж, все это, конечно, прекрасно, но мне сильно не поздоровилось, когда Чарли приобрел одну из этих карточек для своей коллекции. Уж не знаю, что его больше ужасало – осознание ли того, что его собственная сестра является обнаженной моделью, или того, что ему придется говорить об этом со мной и признаться, что он питает слабость к подобного рода картинкам.
– Для тебя все это, должно быть, было очень тяжело, Беа, – мягко произнес Ритчи. Теперь голос его звучал сочувственно, а не дразняще.
– Ну, не скажу, что то было самое приятное в моей жизни признание, но с подобными вещами нужно просто смириться.
Беатрис и Ритчи внезапно как будто окаменели в капле янтаря и забыли о своей чувственной игре в кошки-мышки.
– А что твой брат думает по поводу моего недостойного тебе предложения? Ты рассказала ему об этом? Возможно, я смогу как-нибудь по-другому объяснить, почему дал тебе столько денег, если ты, конечно, позволишь.
Беатрис взирала на него округлившимися от удивления глазами. Эдмунд Эллсворт Ритчи оказался самым странным человеком, и с каждой секундой она все прочнее утверждалась в этой мысли. Он представал то не знающим жалости развратником, стремящимся во что бы то ни стало шокировать ее и разрушить нормы общественного поведения, то тактичным и чувствительным человеком, стремящимся порадовать ее, точно настоящий джентльмен, всерьез ухаживающий за дамой.
– Я пока еще ничего ему не рассказала, но сделаю это сегодня. Сомневаюсь, что он придет в восторг, но он не настолько горд и глуп, чтобы не разглядеть в вашем предложении логического решения наших проблем. Бедняжка, однако, страшится, что полностью провалился в роли хозяина дома.
– Вообще-то так и есть, он провалился. Он проморгал тебя, моя дорогая, – сказал Ритчи. Тон его был торжественный, но глаза искрились озорством. – К счастью, у него есть сестра, которая гораздо умнее его самого и не боится использовать свои бесподобные качества. – Придя в изумление от собственного анализа, Ритчи подался вперед, чтобы поцеловать Беатрис, и сделал это до того, как она успела перевести дух и задуматься над двойственностью заявления об «использовании ценных качеств».