Чтение онлайн

Был теплый весенний день, и мне разрешили выйти с сестрой за территорию Интерната, чтобы погулять на поле. Когда я увидел ее, то был неприятно поражен. Она была безумно похожа на меня самого: такие же светлые слегка вьющиеся волосы, прямой тонкий нос, зеленоватые глаза, мягкий овал лица и тонкие губы. Неприятным наше с ней сходство показалось мне потому, что мы были разного пола. Я как будто смотрел в зеркало и видел в нем себя, только с длинными волосами, подведенными глазами, напомаженными губами и с торчащими из-под кофты заостренными буграми.

Очевидно, ей в ту же секунду пришла в голову та же мысль, потому что она густо покраснела и глаза ее заблестели. "Не хватало только, чтобы эта девчонка тут еще расплакалась", - с досадой подумал я и заставил себя улыбнуться.

Однако, быстро преодолев начальную неловкость, мы с ней легко подружились, поскольку воспитывались в похожих интернатах и нам было что друг другу рассказать. Я закрываю глаза и передо мной стоит картина: мы лежим на прохладной земле, на свежих, только что проросших полевых травах, смотрим в синее небо, купол которого рассечен, как скальпелем, серебристым крестиком самолета, оставившим после себя ровный белый шрам, и я читаю наизусть свои стихи.

– Здорово, - говорит Веда, и по ее голосу я чувствую, что ей действительно нравится.
– А про меня ты можешь сочинить?

– Нет, - серьезно отвечаю я.

– Почему?
– поворачивает она ко мне свое любопытное личико.

– Потому что ты моя сестра, - серьезно говорю я.

– Ну и что?

– А то, что...

Я и сам не могу понять, почему. Наконец, понимаю, но не могу подобрать слов, чтобы объяснить.

– Стихи - это как любовь, - наконец, произношу я после долгого молчания.

– Значит, ты меня не любишь?
– спрашивает она, нахмурившись, но не серьезно, а игриво.

– Я люблю тебя как сестру, - притворно вздыхаю я.

– Тогда сочини...
– она оглядывается по сторонам, - вон про ту бабочку!

Я смотрю на красивого и большого, причудливо порхающего махаона, и вижу вокруг него мерцающие черные точки. Я присматриваюсь к необычной ауре - это кусочки от разлетевшегося кокона, в котором он превратился из прикованной к земле мерзкой волосатой гусеницы в красочное радующее глаз существо, непринужденно летящее по небу. Знала ли личинка, что ей предстоит переселиться из двухмерного мира в трехмерный? Конечно, не знала, но что-то ведь ее заставило сплести для себя кокон... Какое-то предчувствие у нее все же должно было быть!

Я приоткрываю рот, и слова сами выходят из меня, как из чревовещателя:

Может ли кокон прочесть откровение на крыльях порхающей бабочки?

Веда завороженно молчит, потом неожиданно спрашивает:

– А почему кокон, а не гусеница? У кокона глаз нет, он прочесть не сможет, даже если захочет.

Терпеть не могу объяснять стихи.

– Ну...
– неохотя отзываюсь я, - имеется в виду не сам кокон, а то, что в коконе. То есть, может ли личинка, к тому же спящая, прочесть через стенки кокона откровение, начертанное на крыльях бабочки?

– Тогда да, - вздыхает Веда.

Очарование

разрушено. К тому же, пора возвращаться: мне надо быть в столовой к началу полдника.

Это мое стихотворение - единственное запомненное мной, потому что оно было последним. Когда оно разошлось по Интернату и дошло до учителей, меня вызвал к себе Главный воспитатель. С виду он был добродушным сморчком лет трехсот (во времена его молодости средство для бессмертия уже изобрели, но старость предотвращать еще не научились), однако отличался въедливостью и педантизмом.

– Поясните, Стип, что вы имеете в виду этим вашим белым стихотворением?
– спросил он, задумчиво покусывая маленький розовый ластик на конце карандаша.

Я смутился: никогда до этого взрослые не интересовались моими стихами. Взяв себя в руки, я рассказал ему примерно то же самое, что и Веде.

– Любопытно, - сказал он и надолго погрузился в размышления.

Наконец, через несколько мучительно долгих минут он вынул изо рта кончик карандаша, резко встал, одернул идеально подогнанный под фигуру черный мундир и официальным тоном провозгласил:

– Я запрещаю вам писать стихи. Идите.

Я был ошеломлен. Слезы брызнули у меня из глаз от обиды и отчаяния. Я бросился вон из кабинета.

– Для вашей же пользы!
– прокричал мне вслед Главный воспитатель.

То, что со мной произошло, казалось мне невероятной трагедией. Но это была не только моя трагедия - это была и трагедия Спасителя, потому что люди отвергли дар, которым Он наделил меня собственной рукой. Для меня запрет на стихи означал смертный приговор, но я встретил этот приговор с гордо поднятой головой. Я уже не страшился смерти, потому что был уверен, что этот жестокий грубый мир, поправший в моем лице дар Спасителя, не достоин моей жизни. Да, я умру, но я умру стоя, а не на коленях, и встречу смерть с презрительной улыбкой на губах!

Вот и вся история о том, как в тринадцать лет я заочно расквитался со смертью. После этого я зажил легко и непринужденно. Мне уже нечего было терять. Только через два года я узнал, что "бабочками", по аналогии с бабочками-однодневками, в просторечии называли ликвидантов тех, кто подлежал ликвидации, - и до меня дошло, почему мне было запрещено сочинять стихи: воспитатель узрел в них опасную по своей сути аллегорию. Но в любом случае было поздно что-то восстанавливать. Мои способности к стихам были безвозвратно утеряны.

Интересно, кстати, какими выдающимися способностями обладает мой временный подчиненный, этот хамоватый водитель вездехода, с виду совершенно заурядный тип? Должен же он чем-то отличаться от тех, кто не достоин не только вечной жизни, но и естественной смерти от старости...

2. Сюрприз

– Хотите знать, какие у меня способности?
– неожиданно спросил водитель.

Я невольно вздрогнул.

– Я читаю мысли, - сказал он, не дожидаясь ответа.

– Почему же вы служите водителем, а не...
– я запнулся.