Пешки Сдвига
Шрифт:
Книжник, ободряюще улыбавшийся рыжей, бросил взгляд на Лихо, и помрачнел. Сапфировые глазища блондинки заволакивала сероватая дымка. Оглянулся на продолжающую улыбаться жрицу любви, и без слов полез в "Горыныча". Та недоумённо посмотрела на вдруг так неожиданно исчезнувшего знакомого, только что распускавшего перед ней павлиний хвост. Что-то изменилось, и она не могла понять - что?
– Не поняла?
– С нехорошей ухмылочкой спросила Лихо.
– А вот Книжник всё правильно прочухал. Звездишь ты, труженица промежности. От "а" до "я". Так что я повторяю, для особо непонятливых - нам ничего не надо. Можешь идти. Привет матери-старушке.
Вернулся Алмаз,
Рыжая смотрела, не отводя глаз; на кукольном личике проступила обида. Если бы Лихо стопроцентно не знала, что всё сказанное собеседницей ложь, то она бы наверняка поверила увиденным эмоциям. Настолько правдиво они выглядели. Но никогда не подводивший блондинку дар - распознавать ложь, трезвонил во всю ивановскую. Рыжая врала, причём напропалую.
Лихо не стала брать её на приём, и проводить экстренное потрошение, старательно лупя смазливой мордашкой о капот "Горыныча". Ни к чему. Узнавать, почему рыжая врёт - не было никакой надобности. Потому что, Лихо не сделает ошибку, взяв её в собой. А за этим враньём может стоять что угодно, и вряд ли совсем незамысловатое - судя по степени актёрского мастерства рыжей, наверняка задурившей голову не одному клиенту.
Внедорожник заурчал мотором, и скоро стоящая на тротуаре фигурка в мини-юбке, исчезла из вида.
– Я за нею рыскал и бродил, колесо моё - у ног её вертелось. Я её, ей Богу - не любил, но хотелось мне, как мне её хотелось...
– Задумчиво пропела блондинка, держа путь на окраину Владимира.
– Так ведь, Книжник? Хороша уличная красотка? Да не жмись ты, вижу, что понравилась. Если бы её ещё мама с папой, научили правду говорить незнакомым людям, цены бы ей не было...
Очкарик молчал, понуро глядя на проносящиеся за окном окраины Владимира.
– Это правильно, что ты всё осознал, и как я понимаю - всецело раскаялся.
– Констатировала Лихо.
– Да я бы её подвезла, мне не жалко... Только вот есть у меня такой пунктик, ты его должен помнить. Не перевариваю, когда мне горбатого по бороде лепят. Непринуждённо так, без комплексов. А глазки такие красивые, такие невинные, такие честные. Так бы и поверила... Да только - не могу.
– Замануха?
– Предположил Алмаз.
– Или что?
– Возможно...
– Пожала плечами Лихо.
– Не было у меня ни времени, ни желания, прощупывать её досконально. Посадишь вот такую красотулю себе за спину, а потом - не жди меня мама, хорошего сына... А машинка у нас большая, хорошая. В машинке много чего интересного найдётся. Почему бы не попробовать сменить хозяев у этой бибики? Вот так, Книжник, и никак иначе. Вам, судари мои - повезло, у вас есть я. Пусть не такая красивая, как оставшаяся на обочине лялька: зато тонко улавливающая грань, за которую лучше не стоит даже плевать. Не говоря уж о том, чтобы высовывать за неё буйную головушку.
Шатун вздохнул, и красноречиво развёл ручищами.
– Исчёрпывающе, и очень проникновенно.
– Лихо вырулила на нужную дорогу.
– Не знаю, что там действительно была на уме у этой представительницы древнейшей профессии, но сдаётся мне, что ничего позитивного. Книжник, ты как считаешь? Может быть, вернёмся, и проверим - кто из нас прав? Ты, или я? Возвращаемся?
– Не надо.
– Тускло сказал Книжник.
– Я же чётко видел, как у тебя глаза застилало. Чего уж теперь... В конце концов - она не первая, и не последняя.
– Вот именно так! Причём, во всех смыслах.
А они жизнь облегчают не по детски, точно тебе говорю...
– Да ладно...
– Вяло огрызнулся очкарик.
– Кто-то обещал, что больше подкалывать не будет.
– А я и не подкалываю.
– Серьёзно сказала блондинка.
– Кто тебя ещё жизни научит, если уж у тебя от всей родни - только мы трое и остались? В Суровцах, ты нам вроде шестого пальца на ноге был - есть и ладно. Не мешает, и пусть будет. А теперь, когда всё с ног сбито, и непонятно в какую Камасутру поставлено - придётся нам твоим воспитанием вплотную заняться. Или, как я уже говорила - за борт, и плыви куда заблагорассудится. Тормознуть, на предмет стартовой прямой свободного плавания?
– Обойдусь.
– Хмуро бросил очкарик.
– А то, сдаётся мне, что не потяну я в одиночку всю эту одиссею со спасением мира.
– Вот и договорились...
В Нижний Новгород въехали уже под вечер, двести с гаком километров от Владимира - проехали если не с черепашьей скоростью, то и не со сверхзвуковой - тоже.
– Знать бы, где здесь бренные тела, с грешными насквозь душами, на постой принимают...
– Лихо медленно ехала по Московскому шоссе, оглядывая город.
– А здесь как будто Сдвиг и не прислонялся. Кучеряво живут, блин...
Город и в самом деле, выглядел почти полностью сохранившимся, нетронутым. Населения, как водится - поубавилось, подсократилось. Раза, эдак, в четыре. Но здания, дороги, городская фауна - не несли на себе, во всяком случае - бросающейся в глаза, печати катаклизма. Как будто здесь, в день Сдвига, по каким-то скрытым причинам, образовалась неприкосновенная зона, оазис, райское местечко. По сравнению с тем, что творилось по всему остальному миру. Как водится, время, спустя тридцать пять годочков, всё-таки внесло свои коррективы: кое-что обветшало, что-то покосилось. Мусора, опять же, стало не в пример больше, и в тех местах, где его быть, собственно, не должно. Но всё равно - Нижний выглядел сущей землей обетованной, по сравнению даже с той же златоглавой, не особенно жалующейся на невыносимые условия существования.
– Да спроси ты у кого-нибудь, где здесь ночлежка какая имеется.
– Шатун мощно зевнув, посмотрел в окно, за которым виднелась почему-то не заросшая бурьяном, железнодорожная ветка, с несколькими ответвлениями.
– А то опять придётся, как в первопрестольной, у "Горыныча" в брюхе храпака давить. Стемнеет же скоро, хрен чего найдём...
– Без тебя бы, я конечно не догадалась.
– Лихо прижала машину к обочине.
– Сейчас спрошу. А всё равно - любопытно мне, чего это их так разлюбезно стороночкой обошло? Ни даже скверика, или там - перекрёстка не раскурочило. Подозрительно всё это. А может быть, я просто завидую? Что скажете, душа, совесть, и разум "Горыныча"?
– А ты тогда кто?
– С интересом поинтересовался Алмаз.
– Полный набор отрицательных качеств?
– Тренируйся, тренируйся...
– Лихо открыла дверцу, собираясь выйти из машины.
– Насколько я помню, наш поединок продолжается, и победитель ещё не определён. Я - не то, что ты сказал. Я - это шестое чувство. Которое бережёт всё вышеперечисленное. Ферштейн, стеклорез?
Алмаз ничего не ответил. Лихо выбралась из салона. Мимо внедорожника, с некоторой опаской косясь на внушительную махину, двигался мужичок средних лет, кативший перед собой тележку с кучей разномастного барахла.