Чтение онлайн

— Я тоже так расстраиваюсь, и мама, и все…

— Хватит тебе ныть, без тебя тошно! — разозлился Паня.

Вечером, сделав уроки, Паня включил репродуктор, чтобы прогнать тишину, стоявшую в доме, и с первых же слов, произнесенных диктором, понял, что передается статья о новых задачах машиностроителей. Железногорцы получили много заказов на оборудование для разных строек, всё больше требовалось хорошего металла.

Слушая

эту статью, Паня задумался, и растаяли тысячи километров, лежавшие между Железногорском и Сталинградом, Куйбышевом… Нет, не извилистая, капризная Потеряйка шумела по ту сторону Крутого холма, а бескрайная Волга величественно катила свои воды. И сквозь Крутой холм, взрывая и ломая камень, рвались к мирным стройкам горняки, неся им металл Горы Железной.

Звонок телефона ворвался в дом.

— Пань, ура! — прокричал Вадик. — Папа сам позвонил мне из горного цеха и разрешил прийти на Крутой холм, когда кончится дождь, и принести ему справочник по горным машинам, потому что я уже исправил двойку и чуть не получил пятерку по истории, а все равно получил четверку. Я сейчас побегу, потому что дождь никогда не перестанет. Идем вместе, хорошо?

— Мне нельзя, дома никого нет… И сейчас смена моего батьки, а он запретил мне в гору соваться. Ты посмотри все на траншее, потом расскажешь.

— Всё, всё посмотрю! Ты знаешь, мама мне сегодня сказала, что долг «Четырнадцатого» почти совсем не растет.

— Так и меньше не становится… Ну, беги на холм.

Он едва успел положить трубку, как с улицы послышался голос Натальи. Выскочив на парадное крыльцо, Паня в полутьме увидел сестру и Степана Полукрюкова.

— Иди домой, Ната! — приказал Паня. — Ждешь тебя, ждешь… Весь вечер дома сижу, а мне в кино надо.

— Иду, иду!.. Видите, Степан Яковлевич, какой строгий у меня братик. — На прощанье она сказала Полукрюкову: — А математики вы не бойтесь. Скоро в техникуме начнутся консультации, и вам будет легче.

— Я ведь не жалуюсь, Наташа, но врать не стану: туго с ученьем. Сижу в аудитории, а голова на траншее. На два фронта поспевать приходится. Сказал я Григорию Васильевичу: «Не лучше ли мне ученье отложить, пока траншею не сдадим?», так он мне всыпал: «Только посмей техникум бросить! Мы тебе на парткоме строгий выговор с предупреждением запишем».

— И правильно сделают! — сказала Наталья. — А что слышно с вашим предложением?

— Ничего как будто… Колмогоров и Борисов одобряют…

Налетел порыв сырого ветра. Полукрюков попрощался с Натальей:

— Простите, что задержал вас разговорами, время отнял. У вас тоже ведь фронтов хватает…

Когда Наталья, шурша макинтошем, прошла в дом, Степан наклонился к Пане и вполголоса спросил:

— Трудно твоей сестрице, правда? И учится, и общественной работой в техникуме занимается,

и домашним хозяйством… Ты проследи, Панёк, чтобы она не переутомлялась. Ты ведь ух какой строгий!

— Все равно не послушается, — ответил Паня. — Она говорит: «Всем трудно, и я не хуже других».

— Она лучше других, а не хуже! — поправил его Степан. — Верно говорю?

— А то нет! Наша Натка — боевая деваха!

— Деваха? — обиделся Степан. — Ты такие слова о ней не говори. Грубо это, некультурно.

Земля ушла из-под Паниных ног. Степан подбросил его к самому небу и затем так крепко прижал к своей груди, что косточки хрустнули.

— Не повредил я тебя? — испугался великан. — Иди домой и Наташе мой нижайший поклон передай. Запомни: нижайший, не иначе.

— Вы же с ней сейчас разговаривали.

— Все равно передай. Не трудное дело…

Громадная тень стала удаляться, и из темноты донеслась песня о друзьях-однополчанах.

— Степан Яковлевич тебе нижайший поклон с товарищеским приветом передает, — сказал Паня, войдя в столовую. — Чудной он! Сейчас с тобой разговаривал и опять, здравствуйте вам, нижайше кланяется.

— Ничего смешного нет, просто он вежливый человек, чего и тебе от всей души желаю, — мимоходом ответила Наталья, готовившая стол к чаю.

— Вежливый и танцевать в комбинезоне умеет, да? — подхватил Паня, обиженный этим замечанием. — Лучше бы он вообще не поклоны передавал, а работал как следует. Это из-за него у нашего бати на траншее такой большой долг, что никак не покроешь…

Он даже вздрогнул, когда Наталья крикнула:

— Дурак!

— Чего, чего? — спросил ошарашенный Паня. — Ты чего?

Никогда сестра не была такой, как в эту минуту: она сразу стала удивительно большой, лицо ее разгорелось, брови сдвинулись, а глаза потемнели, заблестели — хоть беги от гневного взгляда.

— Безголовый ты, бессовестный! — сказала Наталья, наступая на Паню. — Что ты болтаешь! Чего ты хочешь от нового человека на трудной работе, на известняках?.. Не понимаешь ты этого, да? Не понимаешь?

— Нет, понимаю! Прекрасно даже понимаю, почему ты… Полукрюкова защищаешь…

Теперь Наталья опомнилась, провела ладонью по щеке и проговорила тихо:

— Уходи!.. Если не уйдешь, я сама уйду, слышишь?

— Пожалуйста, мне уже давно нужно в кино.

Он выскочил в переднюю, надел пальто, потом выставил голову из передней в столовую, пропищал:

— Понимаю, все понимаю! «Пэ» — это Полукрюков, Полукрюков!.. — и с грохотом закрыл за собой входную дверь.

С Вадиком Паня столкнулся на площади Труда, когда вышел из кино Дворца культуры. Забавную фигуру представлял Вадик в слишком длинном непромокаемом плаще, с нахлобученным на голову необъятным капюшоном.