Первое имя
Шрифт:
Он знал всех горняков, а братья Самохины знали всех металлургов Старого завода.
— Орест Дмитриевский, сталевар второй печи, мотоциклетный гонщик, — сказал Толя.
— Костя Уклеев, листокатальщик-дублировщик. Его в кино показывали, — сообщил Катя. — Старый завод от Горы Железной не отстанет!
Федя молча слушал товарищей и провожал глазами пришедших, будто вел счет горнякам, металлургам, железнодорожникам, их орденам, медалям и комсомольским значкам.
Пришедшие непременно здоровались с почетным караулом:
— Привет,
— Будьте готовы!
К рудоуправлению подкатили два автобуса и несколько индивидуальных машин. Это приехали люди с Ново-Железногорского металлургического завода. Гости столпились возле высокого старика с Золотой Звездой на груди.
— Это Дружин, обер-мастер доменных печей. Герой Социалистического Труда, — сказал Паня. — Он самый лучший доменщик на всем Урале.
Федя еще больше подтянулся.
Когда на крыльце появился генерал-директор Новинов, старик Дружин проговорил высоким, немного дребезжащим голосом:
— Это наш первый отряд, стахановцы доменного цеха, товарищ генерал-директор. Пришли к вам с подмогой. Принимаете?
— Вашу братскую помощь примем с благодарностью, — ответил Новинов. — Но прошу иметь в виду, что горняки и старозаводцы штурмуют табельщиков, так что свободных табелей осталось немного.
— Все нашими, будут!
Дружин подал знак рукой, и доменщики двинулись за ним, как бойцы за командиром.
— Что, озорной, угодила я тебе малахитом? — послышался голос бабушки Ули. — Примечай, сын милый, что ворон старый не каркнет даром… А где тут на работу берут? Покажи…
К тому времени, когда Егорша привел смену караула, у Пани созрела смелая мысль. Он пошептался с Федей, и они пошли в отдел кадров. Там мальчики протолкались к столам, за которыми сидели почетные табельщики.
— Не можем, Сергей Арсеньевич, дать вам табель на пять смен, — прогудел Юрий Самсонович. — Табелей почти не осталось. На одну смену вас наймем, если хотите.
— Протестую и протестую! Много ли за одну смену сделаешь, только себя раздразнишь, — стал спорить с ним Дружин и вдруг рассмеялся: — Ох, хитер! Табели от меня прячет — мол, велика ли в старике корысть. Зря, зря ты! Ради такого случая я обязуюсь срочно помолодеть. И помолодею, верьте слову!.. Разве плохо старики на Урале в военные годы работали? — обратился он к горнякам, стоявшим в очереди. — А теперь? С колошника домны мы, металлурги, все мирное строительство видим. Куда уж тут руки складывать… Ну, пиши, пиши табель, товарищ Борисов, не задерживай народ. — Он по-стариковски далеко отставил от глаз розовый листочек-табель и прочитал вслух: — «Я, Дружин Сергей Арсеньевич, обязуюсь отработать одну шестичасовую смену на втором участке срочного строительства Железногорского рудника». Число и час выхода на работу указаны, ясность полная. Беремся за траншею, товарищи горняки!
Он расписался в дубликате табеля, встал, поклонился горнякам и вышел, сопровождаемый доменщиками.
— Совсем не дал бы старику табеля, да ведь обидится, —
— Наниматься пришли — я и еще Федя, — как можно солиднее проговорил Паня. Но смех горняков его смутил, и он умоляюще добавил: — Мы по воскресеньям будем работать…
— Еще могучие помощники нашлись, — пошутил Борисов. — Надо будет принять меры, чтобы ребята держались от строительства подальше, но пионерам из караула можно показать стройку. Хорошо стоят на посту, просто гвардейцы… Уж так и быть, для вас сделаем исключение. Ты, Паня, и ты… Как тебя зовут?.. Полукрюков? Брат Степана? Вы сможете побывать на втором участке.
Он вырвал из блокнота листочек, написал пропуск на двоих и вручил его Пане.
Осчастливленные мальчики направились к выходу, предвкушая прогулку по площади, но пришлось им на минуту расстаться.
В коридоре Паню остановил Филипп Константинович Колмогоров, отец Вадика. По-видимому, он только что пришел из карьера, так как был в бушлате и в запыленных сапогах, и еще было видно, что он, наверно, не спал всю ночь. Глаза его покраснели и смотрели устало.
— Вадим тоже в карауле? — спросил он и, заметив смущение Пани, догадался: — Его не взяли в караул из-за двойки? Правильно сделали! Отличился с первого дня занятий, милый мальчик…
Задумчиво почесывая подбородок, на котором блестела серебристая щетина, он зашагал по коридору, будто забыл о Пане, и остановился у открытой двери парикмахерской рудоуправления, из которой сильно пахло одеколоном.
— Ты увидишься сегодня с Вадиком? — спросил Филипп Константинович.
— Да… Сейчас к нему пойду.
— Передай ему от меня, чтобы в девять часов вечера был дома. Я заеду домой проверить, как он приготовил уроки. И пусть знает, что каждый день мы с Ксенией Антоновной по очереди будем его проверять, слышишь? — И сказал парикмахерше, пожилой женщине, которая уже взбивала мыльную пену в чашечке: — Нет, какой негодный мальчишка! Набрался наглости явиться ко мне на Крутой холм с двойкой… Если сегодня уроки не будут выучены отлично, то наша встреча с ним кончится очень неприятно, пусть в этом не сомневается.
— Прошу вас, посидите спокойно, — строго сказала парикмахерша.
Стоя в дверях, Паня дождался конца бритья. Филипп Константинович встал с кресла будто помолодевший и уже не такой усталый и сердитый — даже улыбнулся Пане.
— Григорий Васильевич сказал мне, что ты получил первую пятерку? — спросил он.
— Да… — неохотно ответил Паня и почувствовал, что его пятерка плюс Вадина двойка тут же сложились в величину мизерную, постыдную для обладателя пятерки.