Чтение онлайн

Он несколько раз приезжал в Гельсингфорс с докладами Азефу- иногда одновременно (но не вместе!) с Савинковым, иногда один. Каждый раз, если я в это время тоже был в Гельсингфорсе, мы с ним виделись и вместе проводили долгие часы. Меня поразило, как изменился он - внешне и внутренне - за эти два страшных месяца. Из молодого, цветущего человека - ему было 25 лет - он на моих глазах превратился в пожилого - казалось он состарился на 20 лет! Сильно поседел, черты лица выдавали смертельную усталость, усталость физическая и моральная сказывалась теперь во всем его облике.

Ведь он за это время шесть раз выходил с бомбой в руках, готовый метнуть ее под экипаж Дубасова, готовый и сам умереть при этом -

другими словами, он шесть раз уже умирал! Но моральная решимость его не ослабевала - он во что бы то ни стало хотел довести дело до конца.

Много страшных, странных и смешных эпизодов рассказал он мне. Передавал свои наблюдения над жизнью московских извозчиков (среда в культурном отношении чрезвычайно отсталая), рассказывал о своем ночном времяпрепровождении в шикарных московских кабаках.

Однажды с ним была такая история. Он был в форме офицера Сумского драгуна - с синим околышем, с белыми кантами; это очень известный кавалерийский полк он, между прочим, в декабрьские дни принимал участие в подавлении московского восстания. Вноровский сидел в ожидании поезда в Петербург в зале первого класса Николаевского вокзала в Москве. Мимо проходит генерал. Вноровский, как полагается, встал и отдал честь.

К его ужасу, генерал остановился и присел к его столу. Оказывается, этот генерал сам когда-то служил в Сумском драгунском полку и, увидав знакомую форму, решил расспросить о знакомых сослуживцах. Вноровский объяснил, что он только что сам едет в полк, который стоит в Твери, и даже еще не представлялся его командиру - он лишь недавно кончил военное кавалерийское училище. Старый генерал с ласковой улыбкой выслушал Вноровского, подал ему на прощание руку и пожелал молодому офицеру успешной карьеры... Вноровский чувствовал, что только какой-то сумасшедший случай спас его.

В московской группе Савинкова химиком была моя приятельница Маруся Беневская. О ней нужно было бы написать целую книгу.

Она была дочерью генерала Беневского, бывшего военным губернатором Амурской области на Дальнем Востоке. Я давно уже дружил с ней. В течение нескольких лет мы вместе были студентами университета в Галле (Германия); мы жили там тесной дружеской компанией в пять человек, встречаясь ежедневно и вместе всегда обедая.

Одним из членов нашего кружка был Абрам Гоц. Другим - Николай Авксентьев, который позднее, в 1917 году, был в правительстве Керенского министром внутренних дел. К нашему кружку принадлежала и Маня Тумаркина, невеста Авксентьева. Маня Тумаркина и Маруся Беневская были близкими подругами и жили вместе. У них мы вместе и обедали. Маруся была медичкой. Она мечтала помогать людям, спасать погибающих.

Пафосом и смыслом ее жизни было - принести себя в жертву ближнему. Недаром и брат ее был толстовцем (не надо забывать, что отец их был генералом царского правительства!). В нашей дружеской среде мы всегда подсмеивались над ней, над ее христианской любовью к ближнему, среди которых она не отличала волков от овец. Она была очень хороша собой. У нее были ясные голубые глаза цвета неба, пышные светлые волосы, которые, как сияющий нимб, окружали ее голову, такого цвета лица, как у нее, я, кажется, ни у кого больше не видел - и нежный розовый румянец на щеках. Когда она показывалась на улице, дети, как воробьи, немедленно окружали ее и хором кричали - "da kommt das Madchen mit roten Backen!" (вот идет девушка с красными щечками!). И только когда она раздавала им все конфеты, которые у нее с собой всегда для них были, выпускали ее из плена. Ее все любили и многие были влюблены. Влюблен был в нее Абрам Гоц; кажется, был немножко влюблен в нее одно время и я...

Я долго не мог понять, как Маруся могла пойти на террор - в ее душе не могло быть чувства ненависти ни к кому, она жила одной лишь

любовью к людям. Кроме того, она была очень религиозной. В конце концов я понял, что она пошла в террор не на убийство, а лишь для того, чтобы принести себя в жертву. Когда она окончательно решила пойти в Боевую Организацию, в интимном разговоре с Маней Тумаркиной она так объяснила свое решение: "самая страшная вещь - убить человека и поэтому я должна это взять на себя"...

– Для Боевой Организации она была ценным приобретением: никто, конечно, смотря на нее, не мог подумать, что эта милая, прелестная девушка могла быть членом страшной террористической организации! Азеф очень ее ценил, но жаловался мне как то, что - "с Марусей настоящая беда - все, кто с ней работают, влюбляются в нее".

Какой-то злой рок преследовал теперь Боевую Организацию - он коснулся и дела Дубасова в Москве: злая судьба постигла и Марусю! В Финляндии она прошла школу химии Боевой Организации. В Москву Маруся приехала с одним товарищем, с которым они вместе поселились в маленьком домике-особняке за Москвой рекой, под видом мелких торговцев, Лубковских. Фамилия его была Шиллеров, по паспорту он теперь значился ее мужем.

Дубасов был, наконец, выслежен. Дни его выездов установлены. Маруся должна была зарядить два снаряда, из которых один предназначался для Бориса Вноровского, другой - для Шиллерова. День выступления был уже назначен. Когда она заряжала снаряды, в ее руке взорвалась запальная трубка с гремучей смесью - самая деликатная часть снаряда. Почему это произошло, неизвестно - гремучая смесь вещь капризная.

Зильберберг, который приготовлял еще в Финляндии самые снаряды, очень мучался потом, обвиняя себя в том, что сделанная им запальная трубка слишком туго входила в снаряд. Угрызения, по-видимому, совершенно напрасные, потому что, к счастью, самый динамитный снаряд находился в этот момент в другом конце комнаты и взрыв запальной трубки не повлиял на него - иначе не только от Маруси, но и от самого домика не осталось бы никаких следов.

Но и взрыв одной только запальной трубки был достаточно серьезен - им Марусе оторвало всю кисть левой руки и два пальца на правой. Составленный позднее полицией протокол гласил: ..."передняя, кухня и те две комнаты, которые занимали жильцы, залиты кровью. Одна из комнат и находившаяся там мебель носили на себе следы разрушения. Стул был испачкан кровью, к спинке пристали кусочки мышц. На расстоянии шага от стола пол был пробит насквозь, в нем виднелись кусочки жести и осколок кости. Около пробитого отверстия находилась лужа крови. Задвижка и ручка на двери были сильно испачканы кровью. К полу, потолку и стенам прилипли сгустки крови, частицы мышц, сухожилий и костей. В разных местах этой комнаты нашли: указательный палец левой руки женщины, кусок кожи и сухожилий, небольшой осколок кости и кусочек другого пальца с ногтем..."

Маруся не растерялась - она крепко обмотала тряпками и полотенцем свою левую руку и перевязала ее тонкой бечевкой (недаром она была медичкой!), обвязала правую руку и стала приводить в порядок забрызганную кровью комнату и себя, чтобы можно было оставить комнату. Она прежде всего должна была уйти из комнаты, чтобы не оставить после себя следов, по которым можно было бы искать террористов. Но каждую минуту за приготовленным снарядом должен был придти Шиллеров. Как предупредить его? На ее счастье, соседи не слыхали взрыва домик был расположен в стороне от других. Шиллеров, наконец, пришел. Он постучал. Маруся зубами повернула ручку двери, чтобы впустить его. Шиллеров остановился на пороге комнаты и в ужасе смотрел на Марусю - он, как будто, не совсем понимал, что произошло. Маруся не дала ему опомниться, она даже не впустила его в комнату, чтобы он не видел случившегося.