Переломы
Шрифт:
Люк не реагирует, он не отрываясь следит за дорогой.
— Скажите ей! — твердо повторяет Фред сзади. — Скажите правду!
Наконец Люк поворачивается к Алисе. Его серо-голубые глаза мерцают, словно морская вода.
— Она жива. Жива и здорова. Вы довольны?
Алисе кажется, что ей перерезали голосовые связки. Воскресение сестры — как вторая смерть, с неразрывно связанными с нею болью, непониманием, отчаянием. Из ее рта не вырывается ни одного звука, ей хочется задать столько вопросов сразу, что ни один не слетает с губ.
Люк взмокает все больше, рубашка прилипла к
Фред решается нарушить молчание:
— Расскажите нам о мальчике, затаившемся в Алисе.
— Что?
— Вы же знаете… Николя. Испуганный мальчуган, который появляется во время ее черных дыр. Вы наблюдали Алису в течение года, во время ваших сеансов он наверняка давал о себе знать.
— Кто вы такой? Я ничего не скажу.
— В таком случае… можно было бы заглянуть в полицию…
Люк вздрагивает:
— В полицию? Чего ради?
— Для того, чтобы понять, что связывает Доротею, вас, и все прочее.
Алиса решает вмешаться:
— Пожалуйста, доктор. Я должна знать, что происходило с моей сестрой в течение этих лет, понять, почему она пришла к вам, именно к вам. Я хочу понять, зачем вы показывали мне эти ужасные картинки во время теста стимуляции, понять, что случилось потом. И еще раньше, когда я была маленькой. Все эти черные дыры.
Люк вытирает лицо рукавом халата. Пот щиплет глаза, иногда мешает видеть. Полиция… Почему этот тип говорит о полиции?
— Более года терапии, Алиса… Как вы себе это представляете — чтобы я рассказал вам здесь о нашей работе? Я не буду делать этого ни в таких условиях, ни при незнакомом человеке. Ваша история болезни — это личное дело, и я не…
— Сделайте это! Плевать мне на эту конфиденциальность! Сейчас же, доктор!
Алиса протягивает руку назад. Фред сжимает ее пальцы.
— Я хочу, чтобы он тоже послушал, — продолжает девушка. — И я не хочу ждать, пока мы доберемся до вашего кабинета. Прямо сейчас! Сейчас, вы понимаете?
Люк Грэхем нажимает на газ, к счастью, движение не плотное.
— Мы с вами встречаемся уже двенадцать месяцев, Алиса, и на протяжении этих двенадцати месяцев мне удалось добраться до кое-каких подробностей вашей жизни, узнать о вашей юности, о детстве, о годах, проведенных на ферме, составить представление о работе и чрезвычайно сложной организации вашего мозга. Но что помните вы сами? Что осталось от сеансов, которые мы проводили через день в кабинете в Бре-Дюн?
За несколько секунд Алиса теряет всю уверенность, приобретенную за время общения с Фредом, и вновь чувствует, как ее охватывают слабость и растерянность. Люк смотрит на нее холодно, совсем не так, как обычно.
— Вы не запомнили ничего из этих сеансов. Может быть, запах старой сигары? Далекий шум моря? Шум песчинок, ударяющихся об оцинкованный желоб?
— Красную лампу, ваш треугольный стол, тяжелый коричневый ковер…
— Да, конечно, физические подробности, ваша зрительная и слуховая память в полном порядке. Но что еще? О чем мы разговаривали? Что вы мне рассказывали?
— Я рассказывала вам о своем детстве, о маме, о…
— …кленовых ветках, которые отец бросал вашей собаке, о холме, о велосипеде Доротеи
Алиса замирает. Она не знает, что ответить.
— Видите? Сейчас вы опять здесь, со мной, но при этом где-то еще. Ваш разум расколот на мелкие кусочки. Это еще хуже, чем разбитое зеркало, это непоправимо.
Алиса чувствует себя как на краю пропасти. Фред бросается на помощь.
— Что вы хотите сказать? — спрашивает он.
— Алиса неспособна управлять ситуациями, представляющими опасность для психики. Неужели вы этого не замечали?
Фред не отвечает. Грэхем сдержанно обращается непосредственно к своей пациентке.
— Все ваши неприятные воспоминания, все травмировавшие вас эпизоды из детства рассыпались, спрятались в вашей голове в результате сложных процессов, происходящих в мозге, так называемых… Черт возьми, я не хочу сейчас рассказывать вам все это! Это ни к чему не приведет! К тому же… Этот механизм способен возобладать над вашим сознанием, и тогда вы уже не будете самой собой.
Алиса больше не реагирует. Кажется, что она проиграла очередную битву.
— Но все же расскажите ей, — повторяет Фред. — Пожалуйста.
Люк холодно смотрит в зеркало заднего вида. Потом на мгновение поворачивается к Алисе:
— Ваша болезнь называется диссоциацией. У вас все перемешалось. Прошлое, настоящее, будущее, вымысел и реальность. То, что вы говорите, то, чего вы не говорите, то, чего никогда не говорили.
У Алисы дрожат губы.
— Доктор, я… я не очень понимаю.
— Когда человека сбивает машина, когда его голова вот-вот воткнется в ветровое стекло, в мозгу происходит нечто немыслимое: этот человек настолько уверен в своей неминуемой смерти, что в психическом смысле он действительно умирает. Его сознание соприкасается с небытием, с тем, что находится по ту сторону смерти, с тем, чего не существует. Это небытие, травматический образ как таковой, не найдет в психике логического воплощения, он произведет такой же эффект, как камень, брошенный в болото, и будет мучить травмированного человека в течение долгих месяцев и даже лет. Например, именно это и случилось с вашим отцом.
— С моим… Моим отцом?
— Ну да, с вашим отцом, с Клодом Дехане.
Он снова давит на газ.
— У меня в кабинете хранится кассета, полученная от психиатра, который консультировал вашего отца после возвращения из Ливана. Это результаты сеанса гипноза. Вследствие того, что пережил сам Клод Дехане и что пришлось пережить другим людям на его глазах, он столкнулся с самым худшим, с небытием. Он не смог справиться с ощущением присутствия смерти, смерти других людей, потому что жертвами психической травмы становятся не только непосредственные участники, но и зрители. Точно так же как вы чувствуете боль, когда видите, как кто-то прищемил палец дверью. Ваш отец стал идентифицировать себя с одним из членов погибшей семьи, с девочкой по имени Наджат. Видимо, между ними завязалась очень крепкая дружба.