Пассажиры
Шрифт:
И даже больше. Воспоминания о плывущей музыке; запах юности от ее волос; шелест зимних деревьев. Каким-то образом она вернула мне время невинности, пору, когда я был молод, а девушки загадочны, пору вечеринок, танцев, тепла и тайн.
Теперь меня тянет к ней.
Для таких вещей тоже есть этикет. Дурным вкусом считается приставать к тем, кто встречался тебе захваченным. Это не дает никаких преимуществ: незнакомец есть незнакомец, что бы вы ни проделывали и чего бы ни говорили во время вашего принудительного соединения...
И
Зачем осквернять табу? Зачем нарушать этикет? Прежде я так не делал. Я имел предрассудки.
Но сейчас я встаю и иду по ступени, на которой сидел, пока не оказываюсь напротив нее; поднимаю взгляд, и она бессознательно сдвигает лодыжки и подгибает ноги, словно почувствовав нескромность позы. По этому жесту я различаю, что и она сейчас свободна. Наши взгляды встречаются. У нее ярко-зеленые глаза. Она красива, и я снова шарю в памяти в поисках других деталей.
Я поднимаюсь по ступенькам, пока не встаю прямо перед нею.
– Здравствуйте, - говорю я.
Она равнодушно оглядывается. Она явно не узнала меня.
Глаза у нее затуманенные, как бывает у тех, кого только что выпустил Пассажир. Поджав губы, она смотрит на меня, взглядом удерживая на расстоянии.
– Здравствуйте, - отвечает она сухо.
– Не думаю, что знаю вас.
– Нет. Вы - нет. Но у меня чувство, что вам сейчас не хочется быть одной. И мне тоже.
– Я стараюсь всем своим видом убедить ее, что намерения у меня добрые.
– Какой снег... Можно отыскать место и потеплее. Мне хотелось бы поговорить с вами.
– О чем?
– Пойдемте куда-нибудь, и я вам скажу. Меня зовут Чарлз Рот.
– Хелен Мартин.
Она поднимается. Пока еще она не оставляет своей холодной отстраненности; она подозрительна, ей неловко. Но по крайней мере она готова идти со мной. Хороший признак.
– Сейчас не слишком рано для крепких напитков?
– спрашиваю я.
– Не знаю. Я вообще не знаю, который час.
– Еще нет двенадцати, - Все равно, давайте выпьем, - говорит она, и мы улыбаемся.
Мы заходим в коктейль-бар на другой стороне улицы.
Сидя лицом к лицу в полумраке, мы потягиваем из стаканов - она дайкири, я "кровавую Мэри". Ее немного отпускает. Я же спрашиваю себя, что мне от нее нужно. Ее компания в постели? Но это удовольствие мне уже выпало - целых три ночи, хотя ей это неизвестно. Что-то другое. Но что?
Глаза у нее покрасневшие. В эти трое суток спать ей пришлось немного.
Я говорю: - Вам было очень неприятно?
– Что?
– С Пассажиром.
Судорога пробежала по ее лицу.
– Откуда вы знаете, что у меня был Пассажир?
– Знаю.
– Об этом не принято говорить.
– У меня широкие взгляды, - говорю я.
– Мой Пассажир оставил меня где-то ночью. А оседлали меня в среду утром.
– Мой исчез два
– Ее щеки розовеют. Ей явно хочется поговорить об этом.
– Меня накрыло вечером в понедельник. У меня это пятый раз. У меня тоже.
Мы вертим в пальцах стаканы. Понимание нарастает почти без .помощи слов. Наше недавнее переживание с Пассажиром сближает нас, хотя Хелен не знает, насколько близки наши переживания.
Мы говорим. Она художник, оформляет витрины. У нее маленькая квартира в нескольких кварталах отсюда. Живет одна. Спрашивает меня, чем занимаюсь я.
– Аналитик, ищу способы обезопасить бизнес от потерь, - отвечаю я. Она улыбается. Зубы у нее безупречные.
Мы заказываем еще. Теперь я убежден, что эта та же самая девушка, что была в моей комнате, пока я был захвачен.
Зерно веры прорастает во мне. Нас опять свел вместе счастливый случай, после того, как мы расстались. Счастье и то, что она еще удержалась в моей памяти.
Мы разделили что-то, не знаю, что но должно, что-то хорошее, иначе как объяснить такую живую память, и теперь я хочу прийти к ней наяву и.начать наши отношения заново, сделав их на этот раз реальными. Это нехорошо: ведь я покушаюсь на то, на что у меня нет никакого права, кроме того, что тогда мы оба оказались под Пассажирами. Но она нужна мне. Мне нельзя без нее.
И я ей нужен, хотя она не знает, кто я. Но ее удерживает страх.
Я боюсь напутать ее, и стараюсь не слишком сильно давить на свое преимущество. Может быть, она уведет меня к себе, может быть, нет, но я не спрашиваю. Мы допиваем.
Уславливаемся опять встретиться на ступеньках завтра. Моя рука на секунду касается ее руки. Потом она уходит.
В эту ночь я наполняю три пепельницы. Снова и снова я думаю, насколько разумно я поступаю. Ну почему бы не оставить ее в покое? У меня нет права преследовать ее. Наш мир стал таким местом, где мудрее всего держаться порознь.
И все же что-то подстегивает меня, когда я думаю о ней.
Полузабытые сожаления об утраченном: девичий смех в коридорах, украденные поцелуи, чай с пирожными. Я вспоминаю девушку с орхидеей в волосах; другую, в сверкающем платье, и ту, с детским лицом и взрослыми глазами - все так давно потеряно, и я говорю себе, что эту я не потеряю. Я не позволю отнять ее у меня.
Приходит спокойное субботнее утро. Я иду к библиотеке, не надеясь найти ее там, но она стояла на ступеньках, и взгляд на нее был словно отсрочка приговора. Она выглядит усталой и встревоженной. Видимо, тоже думала больше, чем спала. Мы вместе идем по Пятой авеню. Она шагает рядом, но под руку меня не берет. Шаги звучат резко, отрывисто, нервно.
Я собираюсь предложить пойти к ней, а не в коктейльбар. В эти дни, пока нас не захватили, надо спешить. Но я знаю, что нельзя думать об этом как о тактической уловке.