Пассажиры

РОБЕРТ СИЛЬВЕРБЕРГ

Пассажиры

От меня теперь остались одни куски.

Пласты памяти оторвались и уплывают, как дрейфующие айсберги. Это всегда так, как только Пассажир оставляет тебя. Никогда не знаешь, что проделывает твое тело, отнятое у тебя. Нам остаются лишь тянущиеся следы, оттиски...

Как песок, налипающий на выброшенную волной бутылку.

Как боль в ампутированной ноге.

Я встаю. Я собираюсь. Волосы всклокочены: я их причесываю. Лицо отекшее от слишком короткого

сна. Во рту кислятина. Он что, дерьмо ел моим ртом, Пассажир мой? Мог.

Они все могут.

Уже утро.

Серое, неясное утро. Я смотрю на него, потом вздрогнув, затемняю окно и тогда оказываюсь лицом к лицу с серым, тусклым стеклом. Моя комната в беспорядке. Была ли здесь женщина? В пепельницах полно. Покопавшись в окурках, нахожу несколько в помаде. Была.

Я трогаю простыню. Еще теплая - чужим теплом. Обе подушки смяты. Итак, она исчезла, и мой Пассажир исчез, и я один.

Как долго это будет?..

Я поднял трубку и набрал Центральный: - Какое сегодня число?

Безразличный женский голос компьютера отвечает:

– Пятница четвертого декабря.

– Время?

– Девять пятьдесят одна, восточного стандартного времени.

– Прогноз?

– Предполагается повышение температуры от тридцати до тридцати восьми. В настоящее время - тридцать один градус. Ветер северный, шестнадцать миль в час. Вероятность осадков невелика.

– Что посоветуете при похмелье?

– Диета или лекарство?

– Что угодно...
– отвечают я.

С минуту компьютер пережевывает это. Затем решается на оба варианта и включает мою кухню. Кран выдает порцию холодного томатного сока. Шипит яичница. Из аптечки выдвигается флакончик розоватой жидкости. Центральный компьютер всегда так заботлив. Интересно, а в него Пассажиры влезают? Что они при этом испытывают? Уж конечно, куда восхитительнее присвоить миллион разумов компьютера, чем торчать неделю в ненадежной, разболтанной душе изношенного человеческого существа!..

Четвертого декабря, сказал Центральный. Значит, Пассажир не слезал с меня трое суток.

Я выпиваю розовую дрянь и наудачу пытаюсь покопаться в памяти, как в нагноившейся ране.

Утро вторника я помню. Работа шла плохо. Ни одна программа не шла правильно. Управляющий раздражался: Пассажиры трижды за пять недель седлали его, и в результате его сектор в совершенном развале, а рождественские премиальные накрылись. Хотя за промахи, случившиеся из-за Пассажиров, сейчас не наказывают, управляющий все время чувствовал несправедливость. И был несправедлив к нам.

Время было скверное. Пересматривали задание, мудрили с программами, десятки раз проверяли базу. Наконец мы получили свое - детальный прогноз изменения цен на коекакие товары с февраля по апрель. В полдень мы должны были встретиться и обсудить,

что у нас вышло.

Полдень вторника я уже не помню.

Должно быть, тогда Пассажир меня и занял. Наверное, прямо на работе: скорее всего там, в зале, отделанном красным деревом. На конференции. Красные удивленные лица вокруг. Я кашляю, я шатаюсь, я валюсь с кресла. Они печально качают головами. Никто не бросается ко мне. Вмешиваться опасно: когда Пассажир седлает человека, есть шанс, что второй Пассажир где-то рядом, еще не воплощенный, ищет, кого бы занять. Поэтому меня сторонятся.

Я ухожу из здания.

А потом, потом?..

Сидя в своей комнате хмурым декабрьским утром, я жую свой омлет и пытаюсь восстановить трое утраченных суток.

Разумеется, это невозможно. В период захвата сознание действует, но с уходом Пассажира почти все воспоминания тоже уходят. Остается лишь скудный осадок, жирная пленка слабых и противных воспоминаний. Оседланный однажды уже больше никогда не будет тем же. Даже если он неспособен в деталях припомнить свое переживание, все равно оно его чуточку меняет.

Я стараюсь вспомнить.

Женщина? Да: на окурках помада. Следовательно, в моей комнате занимались сексом. Молодая? Старая? Блондинка?

Брюнетка? все в тумане. Что выделывало мое отнятое тело?

Хорош ли я был в постели? Когда я сам по себе, я стараюсь.

Форму я держу. В тридцать восемь лет выстою три сета в теннис летним полднем, прежде чем рухнуть. Могу заставить женщину пылать так, как это свойственно женщине. Не хвалюсь - просто формулирую. У всех свои таланты. У меня - эти.

Но мне говорили, что Пассажиры получают особенное удовольствие, извращая наши лучшие качества. Вот мог ли мой наездник наслаждаться тем, что нашел мне женщину и заставил меня терпеть с ней крах за крахом?

От этой мысли меня тошнит.

Понемногу из сознания уходит муть. Прописанное Центром лекарство действует быстро. Ем, бреюсь, стою под вибродушем, пока кожа не становится чистой и упругой. Делаю зарядку. Интересно, упражнял ли Пассажир мое тело в среду и в четверг? Скорее всего нет: меня на это надо мобилизовывать. Я ведь уже ближе к среднему возрасту - утерянный тонус восстанавливается трудно.

Двадцать раз касаюсь пола, ноги прямые.

Делаю махи ногами.

Ложусь и отжимаюсь от пола.

Тело отзывается, как бы над ним до этого ни измывались.

Первый светлый миг в моем пробуждении: почувствовать, как все внутри оживает, ощутить, что есть еще порох.

Свежий воздух - вот что мне нужно теперь. Быстро одеваюсь и выхожу. Звонить на работу нет нужды. Там знают, что с полудня вторника я был под Пассажиром: но что в пятницу на рассвете Пассажир отбыл, им знать необязательно.