Пасифик
Шрифт:
— Не уходи, — сказал он низким, осипшим, неузнаваемым, умоляющим голосом. — Пожалуйста, не уходи!
Сквозняк шевелил отросшие перья волос на макушке, гладил по плечам, утирал остатки слёз… Всё, мой милый Августин. Всё прошло.
Всё.
Он вытер мокрые щёки.
Аккуратно разобрал по модулям свой занятный конструктор, поместил его в чемоданчик. Вынув душу, упаковал её рядом со складной антенной.
Наложил грим. Навёл лоск.
И в мгновение ока превратился в тотен-мастера с глянцевой обложки «Унзеркампф».
***
Партийная вечеринка начиналась в шесть.
Когда
Здравствуй, Необходимость…
Здравствуй, Йорген!
Раз, и два, и три… на последнем, четвёртом, такте все грани были собраны, развёрнуты, состыкованы уголок к уголку, рунные побрякушки разглажены и отсортированы по ранжиру, начищен козырёк новой фуражки, а значит, уже можно было вылезать из тёплой, уютной берлоги, чтобы встретиться лицом к лицу с кирпично-ржавым монолитом, окаймлённым невысокой стеной с контрфорсами и неизменной колючей проволокой, обнимающей натыканные по верху вертикальные штыри подобием вьюнка.
Штайнбрух-хаус. От дома одно название. То был замок-крепость, в миниатюре, но вполне настоящий, с уходящими ввысь каменными башнями — главной, со ступенчатой треугольной крышей, и сторожевой — приземлённой, с открытой платформой наверху, окруженной ровными кирпичными столбиками. Узкие квадратные окна позволяли обозревать окрестности и скрытый от чужих глаз Штайнплац, на котором производилась казнь привилегированных заключённых.
Хаген вслепую поправил фуражку, щёлкнул по фибровому козырьку.
— Внушителен?
— Само великолепие, — отозвалась Илзе, поднимая стекло, чтобы защитить кресло от дождевых брызг. — Бегите под крышу.
— Сейчас.
Он медлил. Сизые конвейерные ленты, застлавшие небо, неторопливо волочили облачные комья. Воздушный корабль, завороживший Кальта, был уже далеко, выпал снегом и градом где-нибудь на полпути к столице.
Я так никогда её и не увижу.
Ничего, кроме Траума. Никогда.
— Всегда было интересно, как вы умудряетесь так угваздаться, сидя на одном месте, герр мастер? Я бы даже сказала «усвинячиться», не сочтите за оскорбление вышестоящего по званию.
— Не всем дано. Вот потому-то я и важная шишка. Будущий швайнелейтер. Или швайнелидер, если решу подвинуть Рупрехта и сделать военную карьеру. Передо мной открыты все пути.
— Если продолжите открывать рот, пути закроются, — предостерегла она. — По принципу обратной связи.
— Пфе. Будь спокойна.
— Я спокойна, — она разглядывала его через полосатое от дождя окно, расплывчатая в туманной дымке салона. — Не теряйте головы, мастер Хаген. Случится лишь то, чему суждено случиться. Просто помните это и всё. А я буду снаружи ждать вашего вызова.
— Не стоит, — возразил он, испытывая щемящую горечь предстоящей разлуки. Кто бы мог подумать, что и здесь…
Скоро. Уже скоро.
— Идите, — настойчиво сказала Илзе, и он потрусил к воротам, приподнимая плечи.
Уже перед самым входом ветер хлестнул его по глазам, задёргал одежду. Он развернулся и попятился,
Такой он её и запомнил.
Глава 22. Суд
До шести оставалось пять минут, а в главной башне Штайнбрух уже царил балаган.
Было душно, потно и пьяно. Миновав охрану и очутившись внутри, Хаген целиком окунулся в туман, состоящий из кухонного чада, крепкого табачного духа, запаха солода, варёного хмеля и каких-то душистых трав, добавляемых в жаркое. Желудок призывно заурчал, и рот наполнился слюной, когда мимолётный ветерок донёс аромат свежей выпечки.
Апфелькухен? А вот и нет.
Больше нет.
В танцзале разогревался оркестр. Одна и та же музыкальная фраза перемежалась уханьем тромбона, после чего следовала пауза, а за ней — высокий истеричный крик, стихающий, когда в дело неожиданно вступали барабаны. Мощные дубовые балки и камины в сочетании с низким потолком и развешанными по шторам сигнальными флажками создавали атмосферу воскресного праздника в загородной пивнушке. Мастера в расстёгнутых мундирах слонялись по приукрашенным залам, переговариваясь междометиями, то и дело разражаясь приступами чересчур беззаботного смеха. Из бильярдной доносился стук шаров, и кто-то оглушительно громко, старательно, но неумело выводил «Камераден», дирижируя хором из таких же тугоухих певцов: «У меня был товарищ, лучшего ты не найдёшь…»
Хаген забросил фуражку на высокую полку, заваленную кучей изрядно помятых головных уборов. По крайней мере, здесь никто не боялся усвинячиться, так что в какой-то мере он и впрямь был среди своих.
— Лидер ещё не подъехал? — спросил он у распорядителя, заметного издалека благодаря красной повязке, намотанной на тощую руку в два слоя как бинт.
— Вас позовут, — вежливо ответил тот, внимательно изучая Хагена глубоко посаженными глазами под низким, нависающим скобкой лбом. — А пока можете пройти в Зеркальный зал, там накрыт фуршетный стол. Вы же наш новый тотен-мастер? Разрешите поздравить!
— Разрешаю, — позволил Хаген, недоверчиво оглядываясь.
Слишком много шума, запахов, суеты. Встречные партийцы смотрели на него с удивлением. Следуя по коридору вдоль выстроившихся у стены техников с электронными сигаретами в зубах, Хаген чувствовал себя проходящим через строй шпицрутенов. Праздненства в «Абендштерн» тоже собирали много народу, но протекали гораздо естественнее, даже с учётом кулинарных сюрпризов сестры Кленце. Всё познаётся в сравнении.
Ну, наконец-то! В окружении чужих багрово-апоплексических или испито-бледных масок мелькнуло знакомое лицо. Председатель комитета по изучению песенных традиций, Аксель Брукнер, обнимая за талию вертлявую официанточку, надрывно и зверки упирая на «р», внушал лопоухому офицеру, бросающему на проходящих жалобные взгляды: «Футар-рк р-развивает чувство звука… Не пр-р-рост… Духовная сила, да! Вы, вот вы… куда смотр-рр… Смотрите сюда… О!» Приметив Хагена, он расцвёл, замахал свободной рукой: «Юр-рген! Сюда… вы… обьясните этому дур-р… Идите же сюда, что вы телитесь!»