Пасифик
Шрифт:
— Там был Франц, — с горечью ответил Ульрих. — Он обещал, что объяснит всё. Я поверил. Я согласился.
— Франц! — в устах Морица короткое имя прозвучало как название стыдной болезни. — Вот кто нас закопает. Вонючка. Самолюбивое дрянцо.
— А ты? — негромко спросил Рогге.
— Я?
Мориц осёкся. Недоумевающе мотнул головой, словно боксёр, пропустивший удар. Обвёл взглядом остальных.
— Побойся бога, Эвальд, — сказал он наконец, и было видно, что реплика Рогге задела его до глубины души. — Вы все — побойтесь бога. По крайней мере, я-то знаю, что такое группа.
***
— Я — пас, — сознался Ленц. — Потерялся. Всё.
Они стояли, глядя на заходящее солнце, огненно-красное и рыжее по краям, простирающее лучи по всем сторонам света. Бетонный квадрат, служивший им опорой, без сомнения, был шахматной клеткой. На других клетках застыли другие вещи, и все эти вещи составляли город, побежденный, опустевший, зажавший уши и скорчившийся в бомбоубежище.
Хаген совсем обессилел. Ульрих поддерживал его одной рукой, обхватив за плечи, без малейшего напряжения, не выказывая признаков недовольства. На его продолговатом лице сохранялось выражение спокойной фаталистической обречённости.
— Вот опять…
Хаген услышал вой. Он нарастал, набирал силу, становился нестерпимым. Что-то мелькнуло и земля сотряслась, подбросив их серией толчков.
— Ух! — возбужденно воскликнул Мориц. — Один в один. Я бы тоже…
Следующий взрыв прогремел ближе.
— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Я могу делать это лучше!
— Убираемся, — принял решение Ульрих.
— Ещё секундочку! — простонал Мориц. — Я так давно не слышал…
— Ещё услышишь. Возвращаемся. Мне всё равно, кто ведёт, но это нужно сделать быстро.
«В самом деле, — подумал Хаген, — мы отклонились от курса. Нужно вернуться и попробовать сначала. Конечно, если нам позволят вернуться».
В последнем он не был уверен. Напряжение опять нарастало, но теперь его источник находился вовне. Как будто дремлющее, разлитое в пространстве сознание внезапно стряхнуло остатки сонной паутины и обнаружило сгусток беспокойства, ничтожно малый, но досадный и подлежащий истреблению. В переглядке подвальных впадин свозила враждебность. Каждая улица, каждый поворот, ущелье арки, виток пожарной лестницы, колодец чердачного окна предвещали неладное, таили движение, застывшее и извилистое, как серповидный нож, как бритва: зазеваешься — перережет сухожилия. Хаген поймал себя на том, что вертит головой, пытаясь ухватить перемены — промельк слева, скрип фонаря, что-то резкое, полосатое, треугольное реет в воздухе — и ничего нет, и синь — не синь, а зеркало роняет ледяные слёзы…
— Вот, — сказал Рогге. — Нет. Не знаю.
— Где?
— Справа. Сейчас нет, но было…
— Я тоже заметил, — подтвердил Ленц. — Блеснуло.
Они всматривались в чёрно-кляксовый рисунок улиц, пока не потемнело в глазах.
— Бомбы, — сказал Мориц. — Ковровая бомбардировка. Тротил и белый фосфор, и никак иначе. У кого-нибудь есть возражения? Я готов их выслушать. У меня есть ответные доводы.
— Отойди подальше, — посоветовал Ульрих. — И разверни свои доводы куда-нибудь в другую сторону. А то попалишь нас по дури.
«Я безоружен», — осознал Хаген, и вдруг включился в происходящее. Ещё секунду назад был зрителем, наблюдал сквозь двойное толстое стекло, ехал себе в поезде, а тут сразу осознал — нет стекла, сам как стекло — хрупкий и пробиваемый, и рядом никого — тени и схемы. Качается лампочка в проволочной клетке, и от стены наискось линия разлома. «Это вам, возьмите», — короткопалая рука в мелких родинках треплет конверт, как будто ждёт вознаграждения. На конверте
— Уйдитссюда! Псст!
Воротник впился в горло: что-то вцепилось и железным крюком оттягивало, наматывая на колесо. Рывок. Он отлетел и впечатался в податливую гору, живой заслон, обхвативший его одним мощным объятием и потащивший прочь. А впереди в апокалиптическом оранжевом зареве метался рычащий Мориц, и раз за разом окатывал пламенем скользкие зеркальные столбы.
— Сзади! — сорванным голосом вскрикнул Ленц. — Ульрих, сзади!
— Вижу!
Отрывистые щелчки прозвучали над самым ухом. «Дьявол, — сказал Ульрих. — Краузе, развернись!» — и Хаген отшатнулся от вспышки, полыхнувшей прямо в лицо. «Осторожнее, чёрт!» Где-то лаяли зенитки, выли сирены, а в центре крутящегося огненного смерча дёргались чёрные тонкие стебли. Жар становился нестерпимым. Прикрыв лицо скрещенными руками, Хаген попытался осесть наземь, но ему помешали.
— Быстро, — прохрипел Рогге. — Давай-давай, назад! Успеем.
Они пятились до середины улицы, а потом повернулись и припустили, грохоча снаряжением, стараясь отбежать как можно дальше от подпрыгивающей штуковины, напоминающей банку с вколоченной в неё деревянной рукояткой.
— Сейчас!
Земля подпрыгнула. Ударная волна опрокинула их как кегли. Затем последовал второй удар.
— Надо же!
— Подъём, — сказал Ульрих. — Чего разлеглись? Ленц, выводи нас отсюда, живо!
В чёрно-снежном небе порхали бумажные бабочки. Необычайно красивое зрелище. «Когда выйдет луна, я смогу увидеть человечка, — подумал Хаген. — В анфас и профиль, близко, как наяву. Я его узнаю».
Что-то наступило на ладонь, тяжело, до хруста.
— Подъём, — объяснил Мориц. — Тебе же ясно сказали.
Бумажные бабочки корчились и сгорали заживо на его плечах.
***
Когда впереди показались проволочные ограждения второго периметра, все заметно повеселели. Кто-то насвистел несколько тактов походного марша. Звуки покружили и растаяли в прозрачном воздухе. Хаген старался держаться с наветренной стороны. От его спутников невыносимо несло.
Копчёное чучело игриво подмигнуло ему белесым, слезящимся глазом:
— Дерьмово выглядишь, безымянный солдат.
— Ты едва не сломал мне пальцы, — сказал Хаген.
Мориц пожал плечами.
— Так что ж? До этого я спас тебе жизнь. А ещё раньше ты чуть не перегрыз мне горло. Один, да минус два, да десять держим в уме… Не сочти меня мелочным, но твоя арифметика хромает на обе ноги. Не хочешь сказать «спасибо»?
— Не хочу.
— Честно и прямо. И очень глупо. Очень.
— Очень, — подтвердил голос с другой стороны. — Эй, а вот — лучше расскажи про деда, пока мы ещё здесь. Твой дед из Дендермонде…