Чтение онлайн

— Верно-верно, — сказал Хаген. — Теперь только вы. Очень узкое место.

Напряжение билось в висках, не давая сидеть на месте. Он проверил блокировку дверей и опять подошёл к окну, манившему как единственный выход наружу. Впрочем, выход довольно условный. Внизу были люди, чей-то яркий карманный фонарь обшаривал складки гаражных навесов, а чуть дальше, у главного корпуса лаборатории, металась целая горсть золотых огоньков. Должно быть, играли в пятнашки.

Скоро они пойдут за мной.

Он больше не мог оставаться один и придвинулся к Вернеру, с удивлением ощутив сладковатую

прель увядания. Вот вам физика элементарных частиц: финальная часть оперетки оказалась написана старческой слабой каракулей. Ну чего он боится сейчас, этот душный придворный гений?

— Безумие, — со злостью шептал учёный. Стеариновый профиль качался и падал, тряся фигурной бородкой. — Перспективные планы, подрывные проекты! Он стоял у меня за спиной… не закончил, а заканчивал всё и всегда. Что ж, отлично: кто спит — не грешит. Почему я не слышу сирены? Мы отправимся в Резиденцию, а потом — в Визенштадт. Вам потребуется серьёзная коррекция поведения.

— На стенд? — с любопытством осведомился Хаген.

— Будет слегка неприятно, и ничего, н-ничего, как говорится, терпение приносит розы! Это моё условие, придётся его принять, слышите, мастер Юрген? Райхслейтер порвёт вас на части, я даже не знаю, смогу ли его убедить…

— А Лидер?

Лицо попутчика постоянно скрывалось в тени. Они миновали и Хельме, и Гёрсбах, почти докатившись до нужного пункта, а он всё не мог разобрать, что хоронится там, за очками. Вот опять — блеснули вполоборота, тонко намекая на что-то.

— Наш вождь переменчив и вспыльчив, как женщина… Как всякий художник. Он принял решение, но потом пожалеет, а виновным останетесь вы. Не знаю, насколько вы в курсе, новый мастер, но у него были, хм… весьма особые планы на упрямого вашего…

Гнусь! Ох и гнусь…

Он снова скользил вниз по склону, сократившись до зрителя, наблюдающего за приближением бетонной стены сквозь узкую, прозрачную щель.

— Что вы делаете? — неверяще спросил Вернер. — Мастер! Что вы собираетесь…

— Фокус, — выдохнул Хаген. — Фокус-чпокус!

Сначала он не поверил глазам. Но услышал, как сдавленно, совсем по-заячьи вскрикнул Вернер, и лишь тогда пришло осознание — сперва безымянно, потом:

— Асфодель!

— А, — хрипнул Хаген. — Да. Ну конечно.

Горло сжало скользящей петлёй. На миг показалось, что он сейчас упадёт, но пальцы оказались мудрее: уже вразбивку стучали по клавишам — трак-так и так — вводя многозвенный рунический код. Проклятие инновационных решений! Программа была незнакомой, интерфейс — неудобным и сложным, от контурных знаков рябило в глазах. Так, а где же здесь таймер? В лихорадке отчаяния на что-то нажал — «ой, ой, куда…» — получив взамен вертящийся крест со словом «загрузка».

Загрузка чего? Тротила? Пентрита?

— Что вы делаете? — шелестнуло над ухом. Он ответил, чужими губами:

— Возвращаюсь домой.

Ветер бухнул в окно. Цементный пол задрожал, от цоколя к цоколю прошла круговая волна, агонально мигнули плафоны — перепад напряжения. Хаген ахнул — палец примёрз на крючке. Бледное, искажённое страхом лицо разинуло рот.

— Куда? Вы дома, безумный вы мастер. Что у вас есть кроме Райха?

Ничего.

Уже ничего.

Для меня.

Небо рассыпалось бисером незнакомых созвездий. Вдали, почти исчезая в клубящейся плотном шторме, шатались опоры марсианских треног. Всё было нестойким и пьяным: из мрака выглядывал скелет наблюдательной вышки; антенны и трубы громоздились одна на другую, как в каком-то сюрреалистическом сне. Желудок подпрыгнул и спиралью ухнул к ногам; Хаген сглотнул. «Затмение, — подумал он беспорядочно. — Бедные куклы. Бедный мой Йорни!» И, не веря, услышал, как что-то заклокотало в груди.

Тотен-мастер решил заржаветь?

— Юрген! — позвала его тень. — Юрген. Юрген?

— Йорген, — поправил он машинально, но всхлипнул, не сумев удержаться: — «Эрвин, ломается ось пополам…»

— Вы что, обдолбались? — шокированно спросил Вернер после секундной паузы. Дужки очков повернулись, и Хаген увидел курносый, изъеденный пятнами профиль безбрового месяца. — Что вы приняли? Эвкодал? Первитин?

— Так точно, профессор.

Он отвернулся, чтобы не видеть этой щеки, этого обезображенного жуткой гримасой открытого рта. Отмель размыло волной, «бух-инн» — рыдала земля, а зубы опять ломило от соли. Луна превратила нано-доспех в сверкающий панцирь эйнхерия. Хаген вздрогнул: сухая ладонь приземлилась ему на колено, как лёгкий осенний лист. «Сидите уже, — с трудом сказал он сквозь зубы. — Не трону». Горящий лоб наливался болью, и сквозь наркотический морок опять лез наружу отвратительный, недостойный мужчины полувой-полустон. Они сожгут меня в цинковом баке, Марихен… — кррак-ка-тук — вот и лопнула ось, — они сожгут, сожгут меня, мамочка, Марихен…»

Как сорную пену…

— Юрген, вы спите?

— Нет.

Вкрадчивый шорох.

Опомнившись, он бросился вверх, но тот, другой, тоже успел вскочить. «Не нужно!» — взмолился Хаген, чувствуя, как ускользают секунды, присел и услышал, как свистнуло рядом.

«Бом-м!» — строб горячего воздуха оплавил затылок, Хагена отшвырнуло к стене. «Да что же это?» — ошеломлённо подумал он и зажмурился от света луны, её багровой неиссякающей ярости. В грозовых всполохах мельком увидел занесённую руку, чёрное дуло. «Ничего не спасти» — понял он вдруг, и мир стал прозрачным и чётким, объяснимым до последней детали; расчётливо, как на стрельбище («Stillgestanden, солдат! Feuerber-r-reit!») тело качнулось вперёд. «Не спасти», — щёлкнул «Хенкер». И тогда, пока остывающий звук ещё метался внутри, он быстро шагнул, выцелил ромб из потрёпанной сеточки, прищурился.

И сделал пиф-паф.

***

Рождественский пепел падал прямо на грудь.

Трубы коптили в низкое небо. Вонь от заводов смешалась с охристым табачным снегом, более жирным и сладким, чем простая вода. Это не Траум, но где? Нордхаузен? А может быть, Дрезден? Остовы сожжённых зданий торчали как затонувшие сваи.

На перекрёстке у погнутых фонарных столбов он увидел табличку, а под ней — щебенистый свал, из которого что-то торчало. Кисть шевельнулась. «Сейчас!» — он кинулся и, торопясь, стал разгребать ещё тёплый суглинок, осколки кирпичей и стекла, думая: «Это он, боже мой! Это же…»