Параллельные прямые
Шрифт:
Да я и сам почти поэт. Не верите? Ваше право. А, к примеру, Баркова читали? Что? Нет, конечно, сам стихи не пишу, так, эпиграммы иногда. Но идею подбросить и вдохновить — это с удовольствием. Вот Вы говорите — музы. К Анне Ахматовой, возможно, и музы приходили. Но у Ивана Семёныча я побывал лично. Да точно Вам говорю. А у меня и книга с автографом есть. Вот как помрёте — заходите, покажу.
— Как ты думаешь, — Берия поставил пустую чашку на стол, — найдёт Гиви "Пижму"?
А что её не найти? Нашёл. Вот она, родимая,
Самолётик быстро, с бешеной скоростью в сто двадцать километров в час, догнал «Пижму», и, как заправский топ-мачтовик нарезал круги, проносясь над палубой. Выскочивший народ придерживал шапки, рассматривая необычное явление.
— Гавриил Родионович, — крикнул Бабушкин, — приготовьтесь к бомбометанию.
Оно мне надо, своих бомбить? Но на всякий случай вынул из необъятных карманов три гранаты.
— Я пошутил, товарищ Архангельский! — Бабушкин оставил штурвал и замахал руками. — Надо вымпел с запиской сбросить.
За отсутствием вымпела, на палубу полетел старый валенок. Там его подобрали, почесали себе ушибленную макушку, изучили послание и побежали на доклад к капитану. Который принял правильное решение, и судно сбавило ход, предупредительно просигналив гудком. Бабушкин сделал ещё один облёт и повёл «Шаврушку» на посадку. Приводнившись, мы были встречены набивающимся в родственники дельфином.
— Деда-деда-деда-деда….
— Куда прёшь, зараза? Не забыл я про тебя. Лучше швартовый конец подай.
"Внучек" послушно сплавал и принёс в зубах обрывок каната.
— Зачем отгрыз? Я же весь просил. Уйди с глаз моих долой. Не мешай.
На палубе нас уже ждали. Худощавый моряк сделал шаг вперёд и представился:
— Капитан Чучкин. А Вы, наверное, комбриг Архангельский?
Я небрежно поднёс руку к лётному шлему и поздоровался, попутно оглядывая палубу. Где они «Мир» спрятали? Уж не вот в ту ли цистерну?
— Здравствуйте, Борис Николаевич. Да, это я Архангельский. Где тут у вас глубоководный аппарат?
— Вы гальюн имеете в виду, товарищ комбриг? — Уточнил капитан.
— Хм…, и его тоже. А маленькая подводная лодка, что в Мурманске грузили, где она?
— Не было никакой лодки, товарищ комбриг, — удивился Чучкин, пропуская нас вперёд на трапе. — Вот, цистерну, с мазутом для Певека, взяли попутным грузом. И документы на неё имеются. Хотите посмотреть?
— С документами позже разберёмся. И Сагалевича у вас нет?
— Может и есть, — пожал плечами капитан. — Но тоже надо бумаги смотреть, а они у начальника конвоя в каюте заперты. Но у меня есть запасной ключ. А вот, кстати, и наш "глубоководный аппарат". А я пока за ключом схожу.
— Борис Николаевич, — крикнул я вдогонку капитану, — там у меня, рядом с самолётом, дельфин плавает. Распорядитесь,
— Есть, — грустным голосом ответил Чучкин. — Спирта нет, а шоколад есть.
И ушёл. А Михаил Сергеевич смотрел в его спину с немым вопросом, недоумевая, как это на судне в Ледовитом океане нет спирта. Вернулся Чучкин только через полчаса, когда мы с Бабушкиным уже устали ждать и попросту разлеглись на полу корабельного сортира. А что делать? Ноги устали. Жрать после свежего воздуха хочется. Тут не до глупых буржуазных условностей. Мы, пролетарьят, Народ простой, трюфеля ботфортом не хлебали. Разве что…. Нет, не было в том французском обозе трюфелей. Да хоть у Дениса Васильевича спросите….
— Ой, что вы, товарищи, — засуетился вокруг нас капитан «Пижмы», как переспелая смольненская институтка при виде кавалергарда. — Вам же тут неудобно. Пойдёмте я покажу каюту товарища Кандыбы.
— Дурака Кандыбы, — уточнил Бабушкин.
— Ой, как Вы сказали?
— Дурака, говорю, — повторил лётчик. — Его в Мурманске в психбольницу отправили. На почве хронической трезвости помешался. Сначала в чертей из маузера стрелял, а потом ангелов видел.
— Радость-то, какая! — Неожиданно тонко, по-бабьи, воскликнул капитан и умильно улыбнулся, при этом молитвенно сложив ладони.
— Ангелов видеть — радость?
— Нет, то что меня от него избавили.
— Всё так плохо? — Поинтересовался я, поднимаясь с пола.
Чучкин стёр улыбку с лица, всхлипнул, и принялся жаловаться на свою горькую судьбинушку. На то, как в Мурманском порту начальник конвоя запретил грузить на борт канистры со спиртом. Потом устроил собственноручный обыск экипажа, и выбросил в море найденные горячительные напитки. Как молотком сломал радиостанцию, подозревая радиста в сокрытии в ней заначки. Как провёл ревизию медпункта, безжалостно изымая любые настойки. Но кульминацией всего, стало требование заменить спирт в компасе водой, дабы избежать пьянства на рабочем месте.
— Мы потому так далеко к норду и ушли, — жаловался капитан. — Вот только недавно курс подправили. Завхоз самогон для компаса изготовил. И ещё осталось. Отобедать не желаете? А дельфинчика вашего я сам покормил. Представляете, ему больше всего понравились сардины в прованском масле. Экий гурман и проказник.
Неплохо, однако, питаются полярники. И это в стране, в которой совсем недавно отменили карточки на хлеб. А чего он сам-то такой тощий?
— А в царском флоте, не доводилось ли Вам служить, товарищ Чучкин? Речь у Вас несколько старорежимная.
— Ну что Вы, товарищ комбриг, — польщено засмущался капитан. — Я вообще первый раз в море вышел, по приказу партии. Родом я из самых что ни не есть пролетариев Ярославской губернии. Но к флоту с малых лет приверженность имею и причастность. Служил я в Гельсингфорсе, в ресторане у господина, простите, гражданина Кюба, официантом. И из разговоров флотских офицеров постиг морскую премудрость. Думаю, что и в бою управился бы с крейсером.
— Да? — Усомнился я в капитанских способностях.
— Что крейсер, и броненосец поведу. Не сомневайтесь, товарищ Архангельский, — уверил меня Чичкин.