Чтение онлайн

– Да, у них нет себя. Я тоже так думаю. А у тебя разве есть? А у меня?.. Не молчи, лучше попей чаю, и приступим к делу.

Дима заваривал отменный чай. Душистый, мягкий, крепкий, но не горький. Весь в котелке, так что не нужно смешивать заварку и кипяток. На встречу с ним я всегда брал деревянную кружку.

Мы долго в полном молчании пили чай, три кружки подряд, глядя на нежный майский закат. Глядя на закат над мегаполисом, думаешь всегда, что вот-вот солнце коснется земли и мигом расплавит стекло и бетон. А когда огнистый великан доковыляет до горизонта и начинает погружаться, появляется ощущение, что городу лишь из простой жалости снова дана пощада.

Когда чай закончился, уже стремительно темнело. Дима спросил тихо и очень серьезно:

– Ты в курсе, что у тебя были предшественники?

– Я предполагал. Как называлась их профессия?

– А как ты называешь свою?

– Знаешь, Дима, я долго думал над этим. И назвал ее «парадигматик».

– Звучит как догматик.

– Не важно, как звучит. Важно, что значит.

– И что же? – в голосе Димы послышалась добрая ирония.

– Я придумываю идеи для других людей. Они служат исходными схемами для развития их мысли.

– Твой

предшественник называл эту профессию, на мой взгляд, более интересно: монтер путей.

– Это звучит очень железнодорожно.

– А мы разве не катимся с тобой по жестко уложенным рельсам, как и все остальные?.. Твой предшественник был реалистом.

– Расскажи мне о нем!

– Хорошо. Это будет подходящей историей на ночь. Ты любишь динамичные триллеры?

– Нет

– Значит, придется потерпеть, извини.

И Дима начал рассказ… ……………………………………………………………………………………………………………………………………….. …Когда он закончил, костерок потух, и мы сидели под звездным небом, а вокруг раскинулся желтыми и белыми огнями громадный город. Было прохладно, и дул влажный ветерок. Мне казалось, что я совершенно спокоен.

– А там, в том домике, сейчас кто-нибудь живет? – спросил я и вдруг испугался собственного голоса: таким громким он был; я осознал, что стараюсь не шевелиться.

– Кто-нибудь там живет, – мрачно ответил Дима, повторив фразу из своей истории; от его ответа дрожь пробежала у меня по спине.

– Зачем ты рассказал это мне? Мне-то чего бояться? – я напустил на себя вид безразличия и скуки. – Я же не открывал в себе волшебной силы, как… мой предшественник, – с огромным трудом я заставил себя выговорить последние два слова.

– Когда откроешь в себе такую силу, а возможно, когда обретешь нечто иное, даже совсем, казалось бы, непохожее, но произрастающее из той же… парадигмы, – он значительно посмотрел на меня и продолжил сурово: – то сразу отправляйся туда, где ночует все эти годы твой предшественник. Или это само тебя настигнет и примет в свои теплые объятия, – закончил он свою мысль.

– Именно «когда», а не «если»? – спросил я напряженно.

– Ах! Ты так серьезно к этому отнесся… «Когда», «если», – да какая разница?! Тебе не приходило в голову, что событие, которое очень вероятно должно было произойти, но не произошло, оставляет на судьбе человека такой отпечаток, будто бы оно произошло. Ты не думал, что сама возможность равнозначна бытию?..

– Нет, я не думал об этом и не хочу. А еще я не хочу оказаться в том домике. Я не знаю, что он такое. Никогда не видел его, первый раз о нем слышу. Он что-то чудовищное. Не хочу думать, что там внутри, но все время возвращаюсь мыслями к этому… Недавно мне дали подсказку. Одну из ее граней я понял так: мертвец может выйти из тени. Я не знаю, имеет ли это отношение к нашему разговору, Дима. Если имеет, может случиться что-то, связанное с собаками. Ты ничего об этом не знаешь?

– Домика не было в твоей подсказке? – спросил Дима, казалось, безучастно.

– Нет.

Он чуть удивленно поднял брови, потом ответил:

– Мы видим немного другие подсказки, чем ты. Последнее время они предвещают… вначале мы решили, чтобы ты ничего не знал о домике, вначале, когда ты только приступил к работе, но сейчас обстоятельства заставили нас пересмотреть это решение. Домик начинает урчать всеми своими внутренностями. Он проголодался. И мы решили предостеречь тебя: аккуратнее с приобретениями, парадигматик.

Пытка авторским правом

Как неприятно. Будто рыбья кость в горле застряла. Еще полчаса назад все было замечательно. Спокойная, разнообразная, к тому же уникальная работа. Не надо мариноваться в офисе, можно высыпаться и проводить многие часы за крепким чаем, сидя дома в глубоком кресле. Можно поразмышлять сколько угодно. Немного есть работ, где размышление всласть не карается увольнением. Каждый день что-то новое в работе. Да, бывает, испугаешься, порой, но страх как бы игрушечный: вроде опасности быть покусанным комарами во время грибной прогулки и потом чесаться ночью. Так было до сих пор, а сейчас ты сидишь за столом, по инерции продолжая ковырять вилкой свою порцию жареного карпа, и пытаешься непринужденно улыбаться, хотя чувствуешь отлично, что горло поранила, а может быть прямо застряла в горле маленькая косточка. Выбравшись из-за стола и уединившись в уборной ты засовываешь палец в глотку пощупать, что там и как, а, вынув, сожалеешь о затее: стало только хуже, саднит сильнее. И ты опять, вопреки здравому смыслу, суешь палец в глотку, заранее зная результат.

Так и я сейчас сувался памятью в рассказанную Димой историю и все пытался представить, что же там, в домике, хотя меньше всего хотелось думать об этой проклятой зверятине.

Погруженный в неприятное самокопание и наполненный странным предчувствием, я видел перед собой только ступени лестницы, подвешенной в пустоте. Совсем не замечал огней города вокруг.

Из тягучего, противного своей бессмысленностью наблюдения за набухающим гнойником нервного разлада меня вырвал странный звук, когда я уже удалялся от недостройки в направлении метро.

Это было сопение. Я оторвал взгляд от пыльных коричневых ботинок на бетонных плитах и огляделся. У ближайшего доходячного тополя была припаркована детская коляска.

Наверное, лучше пойти вперед, не ввязываясь в приключения, сесть в метро и по пути решить, где сегодня моя квартира. Потом принять душ, попить горячего чаю и выспаться. Так я думал. Но с другой стороны, это же по профилю моей работы. Одинокая детская коляска ночью на заброшенной строительной площадке… Или это как раз не по моему профилю? – одернул я себя. Раздались шорохи где-то за забором, далеко, потом послышалось шебуршание. Поблизости. Из коляски. Оно заставило подойти. Заставило. Медленно, осторожно ступая по траве – чтобы не влететь в какой-нибудь торчащий из земли болт, разумеется – я приблизился к коляске и заглянул внутрь. Младенец шевелил ручками и, наверное, смотрел на меня. В такой темноте нельзя было разобрать. Я быстро оглянулся по сторонам. Никого не было. Может быть, покричать,

подумалось мне, позвать родителей. Но я быстро себя остановил: «Сейчас покричишь ты, и он тоже покричит, да так раскричится, что придется его успокаивать, судорожно отыскивая в коляске соску». Коляска новенькая и недешевая, кстати. Не может быть, что это ребенок каких-нибудь бомжей. Где же его родители? Отец пошел погулять с ребенком вдоль набережной, а потом поссорился с женой по телефону, напился вина и забрел на строительную площадку. И теперь мирно посапывает где-то за соседним деревом, а жена сходит с ума, звонила сначала в милицию и морги, теперь же колесит со свекром по городу на его подержанном «Вольво»-универсале, а свекр ругается и обещает набить морду этому козлу безбородому, и плевать что он его сын. Или молодая, не достигшая еще двадцати лет, пара пошла выгуливать своего ребенка по строгому приказу старших, а теперь молодые сладострастники пристроили обузу у доходячного тополя с треснутым надвое стволом и покрытыми бетонной пылью листьями и придаются недозрелой и не отстоявшейся еще страсти где-то за теми темными кустами… Или, быть может, ребенок смотрел-смотрел, как мать гладит рубашки и рубашонки, а бабушка вяжет свитер, поглядывая в телевизор, как отец, доев субботний завтрак в одиночестве на кухне, готовит паяльник, чтобы чинить сломавшуюся кофеварку, отметил также: старший брат играет в приставку нинтендо в соседней комнате и в азарте болтает ногами, а сестра болтает по телефону с подружкой откуда-то из прихожей, а может быть, из туалета. Посмотрел-посмотрел, подумал про себя: устал я от вас. Включил зажигание, и даже не думая выжимать и плавно отпускать сцепление, втопив газ чисто по-мужски, благо коробка передач автоматическая, выкатился в окно, развернулся вокруг стаи галок, встроился в общий поток и, нарушив раза два правила вместе со всеми, наконец добрался досюда, где встал на стоянку и с довольно-таки беззлобной мыслью: «наконец, дадите поспать нормально, сволочи» задал храпача на десять часов кряду. Такими вот мыслями, догадками и даже измышлениями я развлекал себя, радуясь возможности отогнать мысли о домике, и все глядел по сторонам, дожидаясь родителей брошенного младенца. Меня обуяла какая-то отеческая ответственность и не позволяла теперь даже шагу ступить от ребенка. Скоро я начал стучать ногой о ногу, подгоняемый ночной майской прохладой, и хотел уже поискать в коляске сигареты. Сейчас был как раз момент, когда крошечный огонек и терпкий дымок в самый раз. И нет обыденности, когда проглатываешь сигарету на ходу, мимо удовольствия. И нет слишком сильного холода, когда тлеющий огонек своим видом нисколько не согревает, а только больше замораживаешь себе руки, держа табачину. От шальной мысли обыскивать младенца на предмет сигарет я вовремя отказался, а себя даже не стал хлопать по карманам: нету ничего – я же не курильщик. Прошло уже с полчаса, как я стоял возле коляски. Иногда я заглядывал внутрь. Младенец уже не шевелил ручками – спал. Теперь, спустя эти полчаса, меня стало одолевать пронзительное чувство вселенского одиночества, а вместе с ним и критичные мысли о своей жизни, т.е. о своей работе. Вот они, издержки и недостатки такой, казалось бы, замечательной профессии. Почему у меня нет своего ребенка? Из-за работы. Как я себе представляю семейную жизнь, когда постоянно шляюсь по улицам, улочкам, переулкам и тупикам, а если сижу дома, то в близком к кататонии состоянии, погрузившись в глубочайшие размышления, которые лучше бы назвать галлюцинаторными приходами. У меня даже постоянного места жительства нет. Можно было бы назвать меня бомжом. То я ночую на кожаном диване шикарной шестикомнатной квартиры в центре, то в стандартной трешке где-то в Бутово, то на снятой входной двери, заменяющей кровать, в засыпанной до потолка мусором квартире какого-то убежденного хиппи… Это мое размышление неожиданно меня навело на едкий, критичный и даже откровенно враждебный лад по отношению к моим клиентам. Я столько всего нахожу удивительного и столько всего придумываю!! И никто из клиентов этого не замечает, никто! Композитор будет уверен, что идея новой концептуальной симфонии: идея посредством звука изобразить галактику с ее светящимся мощным ядром и четырьмя спиралевидными рукавами, тающими с удалением от центра, но главное – галактику, поросшую деревьями… – что эта идея родилась в его голове, когда он смотрел на закручивающиеся в унитазе струи, уносящие с собой стружку зеленого укропа, которым был недальновидно посыпан спущенный в унитаз тухлый, как оказалось, суп. Известный писатель в своей обширном кабинете «под Сталина» тоже решит, что приснившийся ему сон, положивший начало новому роману-искажению, есть что-то вроде его собственной заслуги, т.е. что это он приснил себе такой вот плодотворный сон. Я, конечно, понимаю, что по-честному ежемесячно получаю зарплату, и меня вроде бы не должны беспокоить такие мелочи, как собственный образ (его отсутствие) в головах моих клиентов. Но все-таки не помешало бы некоторое паблисити… Да, я известен в узких кругах хранителей города весьма широко, даже тотально. Плюс, меня знают все мои подсказчивые незнакомцы, но люди, люди… Мне так тоскливо стало, что я сам не написал и не опубликовал под своим именем ни одной книги, не имел ни одной художественной выставки со своими картинами, не выступал с концертом, не запатентовал ни одного своего изобретения. Я погрузился в совершенно уже противно-кислое, будто лимон, посыпанный содой, настроение и стал злиться даже на родителей этого младенца, не имеющего ко мне на самом деле никакого отношения. А что если это одна из моих подопечных творческих натур увидела вон тот старый проржавевший насквозь КрАЗ и бросилась к нему, позабыв о ребенке, с мыслью: «Ах, в кабине этого чудовища я точно словлю такое вдохновение, что мало не покажется никому; быстрее, быстрее!». А ребенок здесь мучается, подумал я, наклонившись и глянув снова на него, посапывающего и похрюкивающего в своей коляске. Все, это мой ребенок! – импульсивно решил я. – Его родители безалаберные разгильдяи, а я смогу позаботиться о нем, – доходчиво объяснил я себе свое решение и добавил резко: – Он будет носить мою фамилию. Аккуратно достав ребенка вместе с его одеяльцем из коляски, я к удивлению своему не встретил никаких возмущенных и испуганных криков. Может быть, он очень давно здесь лежит и уже умирает от жажды, так что ему все равно, подумал я с содроганием. Все время, пока торопливо шел к метро, я пытался решить один вопрос: так какова же моя фамилия? Надо все-таки было это вспомнить, коли решил усыновить ребенка. И еще по пути к метро не покидало ощущение, будто некое чрезвычайно важное, даже, может быть, жизненно необходимое обстоятельство мне нужно срочно вспомнить… Но вспомнить так и не получилось.