Чтение онлайн

Только один раз Озомена позволила себе оглянуться. Старуха стояла, вытянув вперед руки, даже не думая устраивать погоню.

Озомена прибегает домой еле живая, пот течет с нее ручьями. Она поднимается на крыльцо, буквально повисая на металлических поручнях. На запястье, что пыталась выкрутить ей монашка, остались припухлости, которые быстро превращаются в лопающиеся пузыри, и больно так, словно рану посыпали перцем. На пороге ее встречает Приска, она очень сердита.

– Я, кажется, просила тебя обождать меня в парикмахерской. Нынче опасно ходить одной…

Приска осекается, увидев

горячечный взгляд дочери – уж не началась ли у нее лихорадка?

– За мной гнались! – выпаливает Озомена, с трудом переводя дыхание. Увидев сердитое лицо матери, она умолкает. Нет, она не станет рассказывать, что у дороги сидел то ли мертвец, то ли дух и он пытался схватить ее. На самом деле это обычная история, когда к кому-то приходит дух или пытается поймать тебя – эти случаи передаются из уст в уста, но Приска считает все россказнями. Поэтому Озомена просто говорит, что за ней гналась бешеная собака, а потом она свалилась в кусты.

Горестно вздохнув, Приска назидательно замечает:

– Поделом тебе за твою неразумность. Ушла и даже не сказала куда.

Озомена не смеет оправдываться. Бесполезно сейчас говорить, что она все передала через братца Али. Мама только пуще рассердится.

– Ты разве не знаешь из новостей, как тут и там пропадают дети? – говорит Приска.

И тут Озомена начинает оседать на пол. Она смутно видит испуганное лицо матери, которая пытается понять, что с ней. Малярия? Тиф? Ожог ядовитым растением, когда ее дочь упала в кусты? Что это за кусты и где они находятся? Озомена смотрит на маму, которая старается скрыть свой испуг. Никто сейчас не будет ругать Озомену, а сама она так и не поняла, поверили ее объяснениям или нет.

Приска укладывает дочь в постель, ухаживает за ней, дает с ложечки лекарства. Больше всего Приска любит прибегать к большой таблетке кораллового цвета: нужно раскрошить ее, вложив одну ложку в другую, а потом добавить немного воды. Это специальный, важный витамин, очень помогает. Девочка страдальчески все терпит, глаза под веками горят, словно брошенные в кипяток яйца. Озомена слышит обрывки разговоров Мбу и мамы, слышит, как гулит ее маленькая сестренка. И все это вплетается в ее горячечные сны, принимая самые причудливые формы.

Даже когда Озомене становится легче, посторонние голоса не исчезают. Иногда возникает ощущение, словно кто-то стоит рядом и нашептывает ей что-то на ухо, и если сильно постараться, можно разобрать слова. Девочка замирает, прислушиваясь к этим шепоткам, пытаясь понять их суть. Но потом ей становится страшно, – мало ли, что она там услышит? – и тогда Озомена пытается заглушить этот посторонний шепот, тихонько напевая. Чаще всего такой прием помогает. Ободренная, Озомена начинает петь чуть громче, она поет разрозненные строчки из разных популярных песен, лишь бы не впасть в забытье, не потерять бдительность и не поддаться этому шепоту.

– Заткнись! – кричит Мбу, которая не намерена мириться с таким поведением еще полубольной сестры. – Меня это бесит! Или хотя бы пой одну песню от начала и до конца.

Только через три недели Озомена достаточно окрепла, чтобы отправиться в «Новус», а ведь занятия уже начались. Поскольку она здорово исхудала, форму пришлось

ушить. Волосы уже отросли, и Приска снова отправляет дочь к братцу Али.

– И только, пожалуйста, не надо этих панковских замашек, – говорит она. – Ты слишком юна для этого.

Озомена выбирает самый длинный маршрут, придерживаясь оживленных улиц, где бибикают машины и мальчишки звенят велосипедными звоночками. По отремонтированному дорожному полотну рабочие катят в тачках длинные и гибкие пруты арматуры, и от всей этой какофонии и лязга у нее сводит скулы. Она идет быстрым шагом, отводя взгляд, стараясь никому не глядеть в лицо.

Она тут вся как на ладони. Сегодня она ни за что не остановится, чтобы кого-то поприветствовать, будь то монашка или любой другой человек.

По ночам, когда приходит дух, я просыпаюсь. Раз – и уже открыла глаза. Словно кто-то похлопал меня по ноге. Я крадучись подползаю к задней двери и открываю ее. Луна еще не полностью пузатая, но достаточно яркая.

– Что тебе надо? – спрашиваю я. Страх пытается одолеть меня, но мне нельзя бояться, иначе быть беде.

Он больше не притворяется человеком, и я вижу полоску воздуха между его ногами и землей. Он не отбрасывает тень. Он снимает шапочку и чешет голову, рука у него длинная и тощая, как паучья лапа.

– Что мне надо?

Он снова надевает шапочку – она черная и скроена в точности как у Ннамди Азикиве [48] , только украшена сверкающими золотыми письменами. Когда мы в последний раз беседовали, он тоже был в этой шапочке, только при свете дня письмена казались серебряными.

– Я принес тебе подарок, – говорит он. – Хотел раньше отдать, но ты убежала. А что убежала-то?

Он протягивает мне подарок. Судя по запаху, это окпа вава [49] с добавлением перца и пряностей. Чувствую, как рот заполняется слюной.

– Спасибо, но я не хочу.

Он вздыхает. Из его рта, словно из морозилки, вылетает холодный пар, а еще дух пахнет вяленой рыбой и опилками. Интересно, духи вообще дышат или как? Незнакомец развязывает пакет с окпой [50] , берется за перекрученные ручки, пакет вертится и раскрывается. Незнакомец гладит рукой окпу и приговаривает, отламывая кусочек:

– Теплая, как материнская грудь.

Даже слушать противно, тьфу. Но вокруг меня распространяется манящий аромат, прямо сил нет.