Чтение онлайн

Приближенные окружали теперь королеву и пожирали глазами Филиппа, который, чтобы скрыть свое смущение, стал снимать коньки.

Покончив с этим, он отступил назад, уступая место придворным.

Королева просидела несколько минут в задумчивости и затем подняла голову.

— Я чувствую, что простужусь, если буду сидеть неподвижно на одном месте, — сказала она. — Еще круг.

И села в сани. Филипп тщетно ждал приказания.

Двадцать придворных предложили свои услуги.

— Нет, моих гайдуков, —

сказала королева. — Благодарю вас, господа. Тише, — добавила она, когда лакеи стали на свои места, — совсем тихо.

И, закрыв глаза, она отдалась тайным мечтам.

Сани отъехали тихо, как приказала королева, сопровождаемые толпой алчущих, любопытных и завистливых.

Филипп остался один, отирая со лба капли пота.

Он искал глазами Сен-Жоржа, чтобы утешить его в понесенном поражении какой-нибудь сердечной похвалой.

Но тот получил записку от герцога Орлеанского, своего покровителя, и покинул поле сражения.

Филипп, несколько опечаленный, слегка утомленный и почти испуганный случившимся, остался неподвижным на своем месте, следя глазами за удаляющимися санями королевы. В это время он почувствовал, что кто-то его тихонько толкнул в бок.

Он оглянулся и увидел своего отца.

Маленький старичок, сморщенный, точно человечек Гофмана, и весь закутанный в меха, точно самоед, тронул сына локтем, чтобы не вынимать рук из муфты, висевшей у него на шее.

Казалось, что глаза его, с расширенными от холода или от радости зрачками, мечут искры.

— Ты не обнимешь меня, сын мой? — сказал он таким тоном, который был бы уместен в устах греческого отца, желающего поблагодарить сына-атлета за победу, одержанную им в цирке.

— От всего сердца, дорогой отец, — отвечал Филипп.

Но нетрудно было понять, что тон, которым были сказаны эти слова, никак не соответствовал их содержанию.

— Так-так. А теперь, обняв меня, иди, иди скорее.

И он подтолкнул его вперед.

— Куда вы посылаете меня, сударь? — спросил Филипп.

— Да туда, черт возьми!

— Туда?

— Да, к королеве.

— О нет, благодарю, отец.

— Как нет? Как благодарю? Да ты с ума сошел! Ты не хочешь снова идти к королеве?

— Нет, это невозможно. Вы не думаете о том, что говорите, дорогой отец.

— Как невозможно? Невозможно пойти к королеве, которая тебя ждет?

— Ждет, меня?!

— Ну да, да, к королеве, которая желает тебя…

— Желает меня?

Филипп пристально взглянул на барона.

— Право, отец, — холодно сказал он, — мне кажется, что вы забываетесь.

— Нет, он просто удивителен, честное слово! — воскликнул старик, выпрямляясь и топая ногой. — Филипп, доставь мне удовольствие, объяснив, откуда ты только явился.

— Отец, — печальным голосом сказал шевалье, — мне страшно поверить…

— Чему?

— Тому, что или вы смеетесь

надо мной, или…

— Или?..

— Простите, отец… или вы сходите с ума.

Старик схватил своего сына за руку таким нервным и энергичным движением, что молодой человек поморщился от боли.

— Слушайте, господин Филипп, — сказал старик. — Америка очень далека от Парижа, мне это известно.

— Да, отец, очень далека, — повторил Филипп. — Но я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать. Объясните же, прошу вас.

— Это страна, где нет ни короля, ни королевы.

— Ни подданных.

— Прекрасно! Ни подданных, господин философ. Я этого не отрицаю, да этот вопрос меня нисколько не интересует и для меня безразличен; но что мне не безразлично, что меня огорчает и унижает, — это боязнь также поверить одному…

— Чему, отец? Во всяком случае, я думаю, что мотивы наших опасений совершенно различны.

— Мое опасение заключается в том, сын мой, не глупец ли ты, что было бы непростительно для такого малого. Да посмотри же, посмотри!

— Смотрю, сударь.

— Королева обернулась, и уже в третий раз; да, сударь, королева оборачивалась три раза и, смотрите, оборачивается опять… И кого же она ищет? Господина глупца, господина пуританина, господина американца! О!!

И маленький старичок прикусил — не зубами, а лишь деснами — серую замшевую перчатку, в которой могли бы поместиться две такие руки, как его.

— Ну хорошо, сударь. Если это так, что, впрочем, сомнительно, то почему вы думаете, что она ищет меня?

— О! — повторил, весь дрожа, старик. — Он говорит: «Если это так»?! Нет, в этом человеке не моя кровь, он не Таверне:

— Действительно, во мне не ваша кровь, — пробормотал Филипп. — Должен ли я возблагодарить за это Бога? — прибавил он тихо, поднимая глаза к небу.

— Сударь, — сказал старик, — я вам говорю, что королева вас требует; сударь, я вам говорю, что королева вас ищет.

— У вас хорошее зрение, отец, — отвечал сухо Филипп.

— Ну же, — продолжал более ласково барон, стараясь сдержать свое нетерпение, — дай мне объяснить тебе. Конечно, ты прав со своей точки зрения, но на моей стороне опыт. Послушай, милый Филипп, мужчина ты или нет?

Филипп пожал слегка плечами и ничего не ответил.

В эту минуту отец, видя, что напрасно ждет ответа, решился, скорее из презрения, чем по необходимости, взглянуть прямо на сына и с огорчением заметил тогда, сколько достоинства, глубокой сдержанности и непобедимой воли было в выражении лица молодого человека, который облекся в такую броню для борьбы за добро.

Однако он не выказал своего неудовольствия, а провел мягкой муфтой по покрасневшему кончику носа и продолжал голосом таким же сладкозвучным, каким обращался Орфей к фессалийским скалам: