Чтение онлайн

В конце февраля Гордей Николаевич встал до света и пришел в кузницу поглядеть, как новый горновой, сын Шишова, отрабатывает летошние долги.

Горновой заправлял зевло горна свежим углем.

— Ты батьке-то подскажи, чтоб рукавицы тебе дал, — говорил Гордей Николаевич, светя карбидкой, — у меня профсоюза нету. До вечера одолжу, а завтра приноси свои… Куды ж мои-то подевались… Темно. Не видать ни хрена.

Он нагнулся и заметил в раме настежь распахнутой двупольной двери черную фигуру Мити в

островерхом, как у гнома, башлыке. Он стоял понуро, со школьным мешком в руке. На этот раз мешок был набит туго, как подушка.

Гордей Николаевич как был, нагнувшись, так, нагнувшись, и уставился на него.

— Тебе чего?

— К вам пришел, дядя Гордей.

— Пошто?

— Можно, я у вас жить буду?

— Это как — жить?

— Так же, как Генька. Возьмите меня к себе.

— Да ты что! Я же кулак. Я рожаю капитализм в массовом масштабе…

— Все равно. Возьмите. Я вам уголь таскать буду, полы мыть… Слушаться буду. Помогать буду…

— У меня таких помощников, как в осиннике грибов. Из дому убег?

— Убег… — промолвил Митя. — Насовсем.

Горновой хихикнул.

— А ты чего пришел? — закричал на него Гордей Николаевич. — Дело делать или часы прохихикивать? Ступай, зажигай. Тебя не касается… — Гордей Николаевич закурил длинную папиросу. — Вот какая история… А батька не осерчает?

— Я его не спрашивал. Больно надо.

— Худо, Митрий, худо. С какой стороны ни глянь, все худо. Не дай бог, подумают, что я тебя сманул…

— Не возьмете, все равно уйду. С отцом жить не стану.

— Чем он тебе не угодил?

Митя молчал.

— Бьет?

— Кабы бил, не ушел бы. Возьмите меня, дядя Гордей. Я вас слушаться буду.

— Чего у тебя в мешке?

— Галстук. Рубаха. Штаны новые. Тетрадки.

— Как же ты схитрился из дому сбежать?

— Они еще спят.

— Кто да кто?

— Папа и Катерина Васильевна.

— Вот какой коленкор!.. Эва, напылил, — это уже относилось к горновому. — Прысни водицы. Каша любит масло, а уголь — водицу. Пойдем-ка, Митрий, на волю. Тут дыхнуть нечем.

Они вышли из кузницы. Наступал мутный морозный рассвет.

— Вот они что делают! Землю у крестьянства позабирали, барахло потаскали, а теперича за молодок принялись. Свои надоели, деревенских пробуют. Ладно. Придет срок, отольются им наши слезки… Ты, Митрий, не серчай. Я тебя с полным удовольствием приму. Только не сейчас. Надо покумекать, с бабой посоветоваться. То, се…

— А вы правда жены боитесь?

— Я? Кто тебе сказал?

— Никто не говорил, а знаю. Вам на собрание надо, а жена не пускает.

Гордей Николаевич отвел Митю к осинке, спросил тихо:

— Что брешешь? На какое собрание?

— На которое ночью надо идти.

— Что-то не то несешь, путаешь, парень. Не во сне ли тебе привиделось?

Какое ночью собрание?

— Не знаю. Я болел, бредил. И сейчас еще не поправился. В общем, какой-то дядька приказал вам приходить на собрание, а Петр сказал ему, что ночью вас жена не отпустит…

— Вот язва… Ну погоди… Прислышалось тебе, Митя… А что за дядька?

— Не знаю. Сказал, что, если Гордей жену боится, нельзя его отделенным ставить.

— Где это он сказал?

— В бане. У Хороводов.

— В бане? Это худо… Сны, Митька, нам, грешным, знак подают. Баню увидать — к беде… Знак вещий… Дядьку тоже видел?

— Видел.

— Какой он из себя?

— Голый. В снегу валялся.

— Та-ак… Спал ты долго?

— Долго. И в бане дремал, и в санях спал, и на печке… Худо мне, дядя Гордей. Возьмите меня к себе.

— Обратно — возьми к себе. Как я тебя возьму, когда ты хворый. Батьке рассказывал?

— Нет. Я ушел, они еще спали.

— Слава богу! И молчи. Не огорчай батьку. Смеяться будут. Давай так: держи язык за зубами, а я тебя, как поправишься, заберу.

Гордей Николаевич насторожился.

— Не тебя ли ищут? — сказал он. — Гляди, про баньку-то молчок… А-а, Петенька! Какой бес тебя ни свет ни заря гоняет?

— Дело, Гордей Николаевич, — Петр дышал шумно. — Вчерась ухорезы-то воскресенские церкву громили. Слыхал, нет?

— Не слыхал.

— Ну так слушай. В Воскресенском церкву громили. Вчерась. Так? Теперича гляди, что я лично надумал. Ровно в десять часов и пять минут ночи стукну к тебе. Маракуешь?

— Мараковать-то маракую, да давай после…

— Когда после? Слушай сюда. В десять часов пять минут стукну к тебе. Твоя шмара отмыкает. Я ей: «Подавай хозяина срочно!» Так? Обожди. Ты, значит, подходишь, а я при ней тебе докладаю, что Воскресенские ребята церкву громили. Так? Айда, дескать, туда ночью сгоняем, пока все не растащили…

— Чем бы тебе, Петька, зевло-то заткнуть…

— Да обожди! Пока все не растащили. Так? Неужто тебя баба не выпустит? Она же у тебя божественная. Ты ей иконки либо подрясник какой посулишь, она тебе сама лошадку взнуздает! А выпустит, фугуй на свидышки без пересадки, хоть на полную ночку…

— Сам придумал? — зло спросил Гордей Николаевич.

— Сам. Лично.

— Ну и гудливый мужик. Гляди, кто стоит.

— Кто это? Вона кто! Аршин в башлычке! Митька!

— Узнал? Ну так вот этот Митька слышал, как ты меня в баньке костерил.

— Так не я же костерил, а гражданин…

— Тихо! — отрезал Гордей Николаич. — Я думал, выпивши, а ты просто дуролом. — Он взял Петра под руку. — Пойдем-ка.

Они отошли порядочно и старались, особенно кузнец, говорить вполголоса. Обладающий чутким ухом Митя уловил только обрывки.