Чтение онлайн

— А это что такое? — спросил он удивленно.

— Это я, я, Платонов, — отвечал Митя, разматывая длинные уши башлыка. — Я, Митька!

— Ах, это вот кто! А я уже и забыл, что такой индивидуум обитает в наших Палестинах… Сколько недель ты пропустил, Платонов? Одну? Две? (Евгений Ларионович не признавал пятидневок.)

— Пять дней, Евгений Ларионович… Мы Чугуева раскулачивали.

— Любопытно. И как же ты его раскулачивал?

— Обыкновенно. Вошли в дом. Папа наставил наган и скомандовал «руки вверх».

— И

Чугуев поднял?

— А как же. Его же ликвидируют на базе сплошной коллективизации. Он радиоприемник собирал, а я опись писал. Вот так вот — он, а вот так — я. Рядом сидели.

— И ты не боялся? — спросила девочка с задней парты.

— Чего бояться? Кабы я один пришел, он бы меня, может, шилом проткнул. А мы налет устроили. У каждого красная повязка на рукаве. Петр все барахло перетряс. Граммофон искал. Они куда-то граммофон спрятали.

— А на что Петру граммофон? — спросил учитель.

— Как же. Он у нас заведующий разумными развлечениями. В избе-читальне играл бы музыку. Колхозники бы слушали.

— Вот как красиво! А не пришло Петру в голову, что юридически граммофон принадлежит Чугуеву и только Чугуев имеет право распорядиться своей собственностью?

— У Чугуева больно много собственности, — сказал Митя. — И всю эту собственность нажил не Чугуев, а нажили Чугуеву батраки. Теперь все его имущество будет роздано беднейшим, неимущим крестьянам.

— Это бы ладно, если беднейшим, — сказал первый ученик, сын кузнеца, Генька Кабанов. — А сегодня видали? Наш Петр великий в чугуевской фуфайке щеголяет.

Не один Генька враждебно глядел на Митю. Не одобряли раскулачку и бедняки. Им было известно все.

— А Карнаева баба в оренбургский платок вырядилась. Сроду у нее пухового платка не было. А вчерась надела.

— А Макун самовар унес. Не задаром, видать, пожитки перетряхивали.

— А вас завидки берут? — сказал Митя. — Пожитки перетряхивали, потому что папа велел обрез искать.

— Совершенно верно, — Евгений Ларионович усмехнулся. — Какой кулак без обреза. А скажи, пожалуйста…

— Все вещи, — перебил Митя, — будут представлены в правление колхоза по описи и по счету. Я сам опись записывал.

Ребята засмеялись.

— Смейтесь — не смейтесь, — продолжал он, — а если кто чего взял, с него стребуют!

— Конечно, конечно, — ехидно согласился Евгений Ларионович. — Стребуют. В этом нет никакого сомнения А скажи, пожалуйста, Митя, башлык на тебе откуда?

— Это папин башлык! — Митя захлебнулся от обиды. — Катерина Васильевна велела надеть. На дворе дует.

Ребята снова засмеялись.

— Ну, хорошо, хорошо… Обрез нашли?

— Нет. Не нашли.

— Не нашли. Эрго: Чугуев — не настоящий кулак.

— А вот и нет! Самый настоящий. У него тетенька Катерина батрачила. Всем известно.

— Чего врешь, — пробасил Ванька Карнаев. — Жила она с ним, а не батрачила.

— Ну

и что же? У него жила, у него и батрачила…

Ребята захихикали.

— Не у него, а с ним, — уточнил Евгений Ларионович. — Это разные вещи, Митя. Впрочем, давайте не отвлекаться. Главное, что Чугуева раскулачили. Так?

— Ну, так.

— Не ну так, а действительно так. Выбросили человека из родного дома, обобрали до нитки, жену довели до петли. А за что, спрашивается? Лишней скотины Чугуев не имел, наемной силой не пользовался. И обрез у него не нашли. Какой он кулак?

— Макун рассказывал, что у него был обрез, — сказал Митя. — Во время нашего налета он его перепрятал.

— Во время налета?

— Ну да.

— Вы же его караулили. Как же он ухитрился?

— Очень обыкновенно. Пришли мы на раскулачку, хватились — бумаги для описи кулацкого имущества нет. Карандаш взяли, а бумаги нет. Чугуев перепугался, разбудил Ритку, велел подать чистую тетрадку.

— Тебя перепугался? — спросил Генька Кабанов.

— Конечно, перепугался. У нас красные повязки были… А будешь перебивать, не стану рассказывать… Сбегала Ритка в холодную половину, выносит чистую тетрадь. Линую я листочки для описи, а сам думаю: чего это Ритка столько времени в холодной половине делала? Линую, линую и начинаю соображать: побегла Ритка в холодную половину вроде бы за тетрадкой, а на самом деле — обрез перепрятывать. Отец ей условный знак подал. Он за столом, рядом со мной сидел, радио собирал. В руке держал шильце. Шильцем он ей и знак подал. Я сам видел.

— А что за знак? — не отставал педагог.

— Что за знак? — Митя быстро нашелся и ткнул пальцем в воздух. — Вот так вот…

— И это означало, что Ритке надо бежать в холодную половину, доставать запрятанный обрез и куда-то его перепрятывать? — усмехнулся Евгений Ларионович. — Смышленая девица.

Ребята засмеялись.

— Вероятно, этот условный знак был заранее отработан в семье кулака, — помог Мите учитель.

— Ну да… — обрадовался Митя. — Заранее отработан…

— Но тогда странно, как мог такой бывалый хозяин, как Федот Федотович, доверить девчонке такие рискованные сведения… Ну, бог с ним. Вернемся к твоим наблюдениям. Ты заметил условный знак. Не так ли?

— Заметил, — неуверенно отвечал вспотевший Митя.

— Какие же ты принял меры?

— Какие меры… — Митя завел глаза в потолок. — Я выскочил во двор и стал искать босые следы. Наверное, она выскочила во двор и засунула оружие в сугроб… Или еще куда-нибудь… Выбежал во двор, стал искать босые следы, но мела метель…

— И, кроме того, Пошехонов ходил с лошадью, и лошадь топталась, и следов было не разобрать, — помог Евгений Ларионович. — Понятно… А теперь вот что скажи, Платонов: когда вы перетряхивали пожитки Федота Федотовича, тебя совесть не грызла?