Овраги
Шрифт:
Кулак протянул Роману Гавриловичу морщинистую руку. Платонов попробовал сдавить ее своим железным пожатием. Но на этот раз у него ничего не вышло. Рука у Чугуева была крепкая.
— Сам удивляюсь, — продолжал он спокойно. — У нас в Сядемке ровно телефон проведен. В одном конце говорят, в другом конце все слыхать. А это сынок? В масть. И глазки вертучие. Звать как?
— Дмитрий, — ответил Митя.
— Хорошо, Димитрий — означает земледелец. Тоже небось желает крестьянскую премудрость превзойти?
— Мы оба желаем, — ответил за него
— Э-э, сынок, да у тебя цыпки! Добудь медку и смазывай перед сном. Рука станет чистой, как у барышни… Теперь вернемся к вашему вопросу. Сколько надо лет, чтобы превзойти науку земледелия? Как кому. Мне, к примеру, понадобилось лет пятнадцать. А вот товарищ Орловский вроде быстрей освоил. А?
— Нас с товарищем Платоновым в данный момент интересует другое, — уклонился от ответа Орловский. — Вы, вроде человек артельный, общественный, в последнее время уединились, замкнулись. С чего бы?
— Живу, как все. Против артельного хозяйства никогда не возражал и не возражаю. Причина нашей бедности в разобщенности. Глядите сами. В Сядемке около ста дворов. Положим по корове на двор. Означает, что ходят за скотом у нас в Сядемке сто женщин. А поставь общий хлев, хватило бы десяти.
— Так отчего же вы не в колхозе?
— Не верю я в ваш колхоз.
— Почему?
— Да как вам сказать… Боюсь, Вавкин осерчает.
— Скажи, Христа ради! — взмолился Семен. — В ножки поклонюсь.
— Коли так, пожалуйста. Главное в любом хозяйстве — хозяин. Потому оно и называется хозяйство. Где хозяин в порядке, там и скот в порядке, и жена в порядке, и щи наваристые. А вы затеяли не щи, а переворот, небывалый и мужику непривычный. И если в головах такого хозяйства сядет какой-нибудь Вавкин, ничего не получится, а люди будут маяться и голодовать.
— Он не председатель, — поправил Орловский. — Он исполняющий обязанности. Председателя придется выбирать. Шевырдяева, видно, не дождаться.
— О Шевырдяеве не печалуйтесь, — попытался утешить секретаря райкома Чугуев. — Вавкин хоть тихий. Заберется на полати, и его не слыхать. А Шевырдяев, небось помните, как колхоз ставил. Произвел в активисты пьянчужек, батраков-лентяев да бродяг-шатунов, навроде Макуна; своих не хватило — из Хороводов приманил и натравил их на мужиков-интенсивников. Голытьба, известное дело, рада стараться. Зажиточного грабить и лестно, и прибыльно. Скотину растащили, подушки, фотографии с рамками снимали.
— Что было, Федот Федотыч, то быльем поросло, — прервал Орловский. — Перегибы мы в основном выправили. А вот ваши мысли по поводу руководства весьма полезны. Признаюсь, Федот Федотыч, приятно, забравшись в сельскую глушь, наткнуться на подкованного, разумного…
— Не обижайтесь, гражданин секретарь. Вы человек занятой, а у меня вар греется… Я так и не уразумел, по какой надобности меня затребовали.
— Ну что ж, — Орловский одарил собеседника обаятельной улыбкой. — Сообщим товарищу Чугуеву,
— Меня? За что? — опешил Чугуев.
— Веселый вы человек, Федот Федотыч. Что значит — за что?
— За что такая милость?
— Давайте, товарищи, откроемся Федоту Федотычу, — тихонько, доверительно, словно предлагая взятку, заговорил Орловский. — Как известно, еще с прошлого года по вашему адресу распространяются всяческие слухи. Будто вас собираются лишать права голоса, будто вы совершали какие-то махинации в машинном товариществе и прочая чепуха. А именно сегодня, в разгар сплошной коллективизации, особенно важно иметь в деревне атмосферу доверия к нашим мероприятиям. Принимая вас в колхоз, мы пресекаем в корне слухи. От души поздравляем вас, дорогой Федот Федотыч, с званием колхозника, а колхоз с ценным пополнением, — секретарь райкома положил на середину стола бланк заявления. — Вам остается только поставить свою подпись.
— А если я не поставлю подписи? — спросил Федот Федотыч.
— Тогда не будет законного основания зачислить вас в члены колхоза, — печально объяснил Орловский.
— Так я не хочу в колхоз.
— Что значит — не хочу. Подписывай, сука! — прошипел Петр.
— Прекрати ругань! — Орловский грозно глянул на него.
— Пускай душу отведет, — Чугуев улыбнулся. — Что с него взять. Активист. Мы с вами не маленькие, гражданин секретарь. Скажите напрямик, зачем я вам нужен?
— Не понимаете? — утомленно завел глаза Орловский. — Классный механизатор не понимает, зачем он нужен колхозу… Если ставить точки над «и», повторяю: колхозу нужен ваш опыт, ваше имя, ваш авторитет.
— Вона что! — проговорил Федот Федотович. — С удовольствием бы, гражданин секретарь райкома, да на такую должность я не годен. Нос у меня короткий. Разрешите удалиться. У меня вар на углях.
— Какой нос? Какой вар? Вы не так поняли!
— Очень даже понял. А вот вы меня худо понимаете. Подсадную утку я на вашем театре сыграть не сумею. Можно выйти?
— Идите, — мрачно разрешил Орловский. Некоторое время он молча смотрел на бланк. Затем добавил: — С этим типом все ясно.
— Это правдашний кулак? — спросил Митя.
— А кто же. Слышал, как он от подписи отлупился? Не простой кулак, не экономический, а самая опасная разновидность кулака — кулак идейный. Кулаков, у которых по три лошади да по три коровы, мы еще в прошлом году ликвидировали. А вот контрреволюционную душу как угадаешь? Каким рентгеном просветишь? Вот в чем сложность момента. Тебе что, парень?
В горнице стоял мальчишка и смущенно перекладывал шапку из одной руки в другую. На нем было пальто, перешитое из женского демисезона, и большие, с чужой ноги валенки. На румяном лице пробивались нежные, как реснички, усики. Мальчишка подошел к Вавкину и попросил лошадь для поездки в сельсовет.