Отстойник
Шрифт:
— Шесть, — поправила Айрин равнодушно. — Почти семь. На греческом только читаю.
— Почти семь, — согласился фон покладисто. — У нее аж два черных пояса. По тхэквондо и по каратэ сито–рю. В чем разница — убей не пойму, но, наверно, так надо. В детстве, когда я был, если помнишь, хлипким подростком с треугольной мордочкой, она толкала гирю лучше меня. То есть могла ее толкнуть один раз, а я поднимал только до колена.
— Если семидесятку, то сейчас раз полста качну, — похвасталась Айрин по–прежнему безо всяких эмоций.
— Наконец обогнал, — порадовался фон. — О чем это я? Ах да. Чем занимается — мнется и зажимает. Не иначе как шпионит.
Айрин не возмутилась. Правда, и не ответила. То ли не поняла, то ли, наоборот, поняла, то ли ей было глубоко плевать на интересы Мейсона. Я убедился, что битья не будет, убрал руки с головы и угостился. Хорошие чипсы, со сметаной и укропчиком.
— Тарелки есть? — осведомилась Айрин вместо ожидаемой мною реакции.
Где–то были, но потом фон приволок дедов бокфлинт от Меркеля, и какая–то сволочь упомянула при нем стрельбу по тарелочкам… Нельзя же с ним так, он все всегда буквально понимает!…
— Нет, — ответствовали мы хором и посмотрели друг на друга обвиняющее. Так, а на меня за что? Я давным–давно не стреляю ни по чему, что нельзя перепутать с вооруженным агрессором,
Ах, ну да. Я — та сволочь, что упомянула…
— Ясно. Налетайте по–свински.
Ух ты. Понятливая и покладистая. Может, не надо ее так уж опасаться? Во всем есть свои приятные стороны. В Айрин их даже не меньше двух. Плюс ко всему семь языков и два черных пояса. Никаких тебе языковых барьеров, и от хулиганов защитит. Да с ней пойти — никто и не пристанет.
Сковородка плюхнулась на середину стола. Какое–то, наверное, экзотическое блюдо. По крайней мере, не то единственное, что готовит Мик: холодная (и почему всегда холодная?) отварная картошка и тушенка — свинина пополам с огнеопасным перцем. Сам я не готовлю из принципа. Мне лень.
— Налетай, подешевело, — возрадовался фон. — Трескай, Мейсон, и начинай ценить нашу корейскую кухню. Это называется… Как это называется, Айрин?
— Тушеный рис, — вежливо подсказала Айрин.
— Я так и думал. Видишь, Мейсон, как корейский язык похож на английский? Тушеный рис — и у них тушеный рис. Это я к тому, что все люди братья, кроме эфиопов, мормонов из Небраски и дорожной полиции.
Что–то он сегодня многовато болтает. Не к добру. Я взял вилку и отведал. Неплохо. Если Айрин завязала с толканием гири, то может выгрести мусор из любой комнаты и занять ее на недельку. А если научит фона тушить рис и ругаться на семи языках, я ей даже куплю пончик или там мороженое. Только пусть не воображает — чисто по–дружески!
Рис оказался блюдом весьма завлекательным, рассыпчатым и не лишенным аппетитной поджаристой корочки. Все–таки чего–то да стоит многовековая культура, построенная на культивировании пхансори и драках с японцами! Фон по соседству издал утробное урчание схожей одобрительной направленности. И даже в раскосых глазах Айрин затеплилось какое–то загадочное чувство, нам, мужчинам, недоступное в принципе: ну неужели же можно с такой теплотой во взоре наблюдать, как два здоровых бугая уничтожают то, над чем ты только что с таким прилежанием трудилась?… Наверное, это и есть пресловутый материнский инстинкт. Причем в нереализованной форме, ибо знакомая многодетная тетка, повариха в близлежащем бистро, обычно впадает в истерику,
Завтрак мы разделали в две вилки до обидного легко, я даже призадумался о том, что иногда рано вставать полезно, чтобы урвать от жизни такую вот нежданную радость. Мик заныкал сковороду под стол, чтобы не пришлось мыть, вытащил из шкафчика банку с кофе, и вот тут–то у нас начались проблемы.
Первая из них позвонила в дверь, и Айрин содрогнулась. Вот тебе на. Меня она, значит, совсем не боится и даже готова стукнуть при встрече, а от обычного звонка трясется. Странно это. В моем доме самое страшное, после паука в чулане — это я. Но есть в этом содрогании и доля истины. Приличные люди в мою дверь не звонят. Они вообще обходят мой дом за милю. Почему–то. Или уж вламываются без звонка, с воплями «всем стоять, ПОЛИЦИЯ!!!».
— Ждем еще кого–то? — осведомился я у Мика. С него станется открыть у меня на кухне симпозиум раскачанных теток. А может, это тот прозреваемый мною Лу Ферриньо. Тогда фону и открывать. Пока они будут толкаться своими анаболическими анатомиями между стеной и вешалкой, я успею добежать до канадской границы и вернуться с циркулярной пилой, против которой поди еще подбери аргумент.
— Неа. И так перебор процентов на…
Мик мучительно уставился на Айрин и даже попытался посчитать ее на пальце, однако считать до одного оказался не горазд, так что замолчал и обиженно задвигал ушами.
— А ты? — поинтересовался я у самой Айрин.
— М–может быть. Надеялась не дождаться…
— Все так плохо?
— Лучше не открывать.
— Тааак! — подхватился Мик с энтузиазмом. — Я пошел?
Ну вот еще. С такого козыря сразу ходить — даже не смешно. Попробуем–ка мы сперва по–хорошему.
— Я пошел. Ты прикрывай.
— Зер гут, — подытожил фон и полез в чулан. Во дает. Совсем паука не боится, это ж надо.
Я прошествовал к двери, на ходу приглаживая волосы. Оказии, они разные бывают. А вдруг… Нет, я все понимаю, вряд ли, чудес в природе давно не бывает, но — вдруг?… Надежда умирает последней.
Я открыл входную дверь.
Надежда умерла в жутких конвульсиях. Передо мной стоял сумрачный тип латинского происхождения, лет эдак сорока, на вид так еще гаже меня, в инвалидного покроя костюме и галстуке типа «на спор надел». Если бы на него кекнула птичка, я бы нимало не удивился. Этую птичку немедленно канонизируют, а в ее птичьем раю признают парагоном и выдадут целую корзину вкусного хлебного крошево за финальную реализацию самого нечистоплотно–птичьего предназначения. В общем, дрянной человечек пришел, совершенно несимпатичный и даже в какой–то степени идиот, ибо явно не рассчитывал столкнуться со мной.