Отель Трансильвания
Шрифт:
– Но… вы? – спросила Мадлен, опустив голову и сосредоточенно изучая свои ладони. – Какое вам дело до того, что может со мной случиться?
Сен-Жермен отвернулся, не смея взглянуть в ее лицо, где начинало светиться понимание.
– Это не важно.
– Если вы не скажете, я попробую догадаться сама.
Взгляды встретились, граф сделал шаг.
– Ваша жизнь так ужасающе коротка, что мне не вынести, если хотя бы один ее миг будет потерян.
Мадлен
– Сен-Жермен!
С тихим смешком граф отступил. Глаза его помрачнели.
– О, не пугайтесь. Я мог бы сломить ваше сопротивление, но подобные методы добиваться желаемого давно мне претят. Больше тысячи лет мне не приходилось принуждать женщину… и уж во всяком случае, не в общепринятом смысле.
В маленькой комнате стало вдруг очень тихо. Свечи в семи канделябрах покойно мерцали.
– Больше тысячи лет? – Мадлен хотелось недоверчиво хмыкнуть, но звук застрял в горле. – А сколько же вам на деле?
– Я не помню, – ответил Сен-Жермен, опять отворачиваясь. – Когда в Риме правил Цезарь, я был уже стар. Я беседовал с Аристотелем. Эхнатон восхищался статуей Нефертити, которую я изваял. Ныне столица его в руинах, но я бродил по ее улицам, когда она была еще молода.
– Как же случилось, что вы не умерли? – спросила Мадлен, чувствуя, что ладони ее холодеют.
– Я умер однажды… очень давно. Смерть необъятней, чем жизнь. И потому жизнь ценней, ибо она мимолетна.
Глаза Мадлен налились слезами. В голосе Сен-Жермена слышалась такая пронзительная тоска, что сердце ее разрывалось от жалости.
– О, только не надо меня жалеть! Я шел к осознанию истинных ценностей очень непросто. Временами мой разум погружался во тьму, и я купался в крови. Я искал жестокости, войн. Я с омерзением вспоминаю римские игрища. А позднее, вернувшись на родину, я отнимал у людей жизнь из, как это принято говорить, патриотических побуждений.
Сен-Жермен быстро взглянул на девушку.
– Как видите, мои нынешние прозрения оплачены дорогой ценой.
– Неужели бессмертие несет в себе столько печали? – прошептала она.
– Я не бессмертен. Эликсир жизни, – добавил он, прикасаясь к пламенеющему у горла рубину, – восстанавливает мои силы и не дает умереть.
– Вы прожили столько столетий и все же беспокоитесь обо мне. Почему? – спросила девушка тихо. Ответ был не нужен. Она его знала.
– Потому что вы стали мне дороги, – так же тихо ответил он.
Мадлен всмотрелась в лицо мужчины, стоящего перед ней, и увидела то, чего раньше не замечала. Матовый блеск его кожи, подобный свечению,
– В юности, – произнес Сен-Жермен, пристально глядя в ее глаза, – я был, что называется, долговязым. Теперь я едва ли могу считаться человеком среднего роста. Пройдет лет четыреста, от силы пятьсот, и я сделаюсь карликом.
Он подошел ближе к Мадлен, протянул руку и нежно коснулся ее щеки.
– Сен-Жермен, – еле слышно шепнула она, накрывая его пальцы ладонью.
– Не искушайте меня, Мадлен. Вы не понимаете, с чем столкнулись…
Сделав над собой усилие, он опустил руку.
– Идемте, я отведу вас к тетушке.
Граф отступил и указал глазами на дверь.
– Запомните все, что тут говорилось о Сен-Себастьяне, и остерегайтесь. Я буду вас охранять, но зло коварно – вслушивайтесь в себя. Ум и проницательность – лучшая ваша защита. Если придется взывать о помощи – спрячьте гордость в карман. Кричите – и я услышу.
Мадлен досадливо передернулась и коснулась его руки.
– Этот эликсир жизни, – пристально глядя на графа, спросила она, – как вы его добываете? Сен-Жермен замер, восхищаясь ее отвагой.
– Я его пью, – жестко произнес он. – Спросите Люсьен Кресси.
– Так я и думала, – кивнула Мадлен. – В этом причина ее болезни?
– Нет, – глухо ответил граф, отнимая руку и отступая. – Это скрашивало ее одиночество. В противном случае я бы даже не приблизился к ней.
– Она знала, что это вы?
Сен-Жермен усмехнулся.
– Ей снились сны, дорогая. Дивные, чарующие сны. На какой-то миг она расцветала. Но приходило утро, и все возвращалось на круги своя.
Граф надолго умолк.
– Добрые сестры рассказывали нам о ночных наваждениях. О мерзких порождениях мрака, пьющих кровь христиан. Но вы сказали, мадам де Кресси это вовсе не претило?
Граф проклял барьер, стоящий между ним и этой любопытствующей особой.
– Несомненно, – сухо ответил он.
На лице ее промелькнуло лукавое выражение.
– Ах, Сен-Жермен, у моего колье опять сломалась застежка, – сморщив носик, прошептала Мадлен. – Она немилосердно царапает кожу. Посмотрите – там, кажется, кровь.
Взгляд графа невольно метнулся к ее горлу, глаза его потемнели.
– Разве не вы собирались подсунуть мне овцу или лошадь?
Слова, которым он попытался придать оттенок иронии, прозвучали как мольба о пощаде.
– Только если вам понадобится больше, чем во мне есть.