От Я до А

Глава 1. Начало начал

Вступление

Не могу точно сказать, с какого именно возраста я себя помню. Человеческая память – дама весьма своеобразная и зачастую утаивает многое из того, что хотелось бы знать, холить, лелеять и поливать слезами умиления на протяжении всей своей жизни. Обидно чувствовать себя всего лишь игрушкой в ее руках, эдаким роботом, у которого удалены некоторые немало важные фрагменты на жестком диске. Но, как бы там ни было, все, что мы помним, представляет для нас определенные ценность и значимость, для каждого свои. Детство мы помним на уровне ярких эмоций и впечатлений, практически не выделяя детали для более полной и целостной картины. Человеку иногда очень хочется поковыряться в собственном прошлом как в страницах отсыревшей, одряхлевшей, полузабытой и немного подгнившей книги.

Одна из первых вещей, которые я помню, это ощущение

радости и искреннего детского счастья, когда я сижу рядом с отцом в его рабочей машине – ЗИЛ-130, с темно-зеленой, армейского цвета кабиной. На мне огромные отцовские солнцезащитные очки, в которых я немного смахиваю на муху или стрекозу. В этом идиллическом воспоминании мы катим обязательно по летней ровной асфальтированной дороге. Отец, молодой, кудрявый, черноволосый и усатый, слегка щурится, глядя на дорогу, и улыбается моей радости. Сейчас это кажется дикостью, но в те времена, в начале 80-х годов, вполне обыденным делом считалось увидеть за рулем грузовика водителя в пиджаке или даже костюме. Вот и отец крутил баранку в темно-коричневом пиджаке, который у меня теперь ассоциируется вообще со всей его одеждой того времени.

Я довольно рано начал ездить с отцом по его рабочим делам, так как мама работала проводником пассажирских вагонов на поездах дальнего следования и по несколько дней была в поездках. Оставаться мне было не с кем, дедушек с бабушками у меня не было, да и самостоятельностью я еще не мог похвастаться, поэтому и становился временным отцовым напарником. То ли штурманом, то ли вторым пилотом, то ли необходимой обузой.

Многим позже, после рождения младшего брата Серого, когда батя ушел работать на такси, я вдоволь поездил и на этих машинах. Сидел всегда сзади за водительским местом, у левой пассажирской двери. Которая в то время была наглухо заблокирована абсолютно на всех таксомоторах и, как мне кажется, не открывалась никогда. Сделано это было то ли в целях безопасности, чтобы нерадивые, а зачастую и нетрезвые, пассажиры, не вышли из этой двери под колеса проезжающей мимо машины. То ли в целях контроля посадки-высадки клиентов и облегчения водителю процесса взимания платы за проезд. Эти «волги» или «тачки», как называли их сами таксисты, мне очень нравились – удобные, просторные, всегда вкусно и аппетитно пахнущие бензином и другими горюче-смазочными материалами. Не припомню, чтобы батя давал мне порулить или просто подержаться за баранку, в отличие от Серого, которому очень рано была дана такая привилегия. Наверное, я немного ревновал и завидовал, но ведь Серый был младшим ребенком в семье. А младшим зачастую дозволено звезды не только трогать, но и даже снимать их с небес голыми руками.

Образ отца в этом периоде моего шествия по планете отпечатывается в памяти гораздо чаще образа мамы, которая примерно половину времени проводила вне дома из-за специфики ее работы. Мы с батей, или как я его тогда еще называл, папой, играли, смотрели полтора канала на черно-белом телевизоре «Рекорд», ездили к родственникам на Гайву, ходили по грибы.

Лес на Железке остался до сих пор, а уж в те то времена его площадь была гораздо больше, и идти до него времени требовалось меньше. Вот мы и ходили. И любовь к этому делу у меня осталась на всю жизнь. Однажды прямо в лесу, посреди слегка заболоченного участка, меня прихватила паховая грыжа. Эта зараза у меня была врожденная и время от времени происходили защемления. Было, конечно больно, но батя мне ее как-то вправлял, а сильных и через чур мучительных приступов у меня не бывало, поэтому врачи не настаивали на операции. Но в этот раз, натруженная походом по лесу, болячка взбунтовалась и дала о себе знать достаточно резким и сильным образом. Я сел на кочку и захныкал. Было и обидно, и больно, и жалко себя. Но из леса нам надо было выбираться в любом случае, и поэтому отец меня спросил:

– Ты же у меня мужичок?

– Мужичок, – ответил я, уже осознавая свою пока еще маленькую мужикастость.

– Раз мужичок, значит, сильный. Поэтому, давай потерпи немного, вставай и пошли.

Я встал и пошел за отцом. Ведь мужикам, даже еще таким маленьким, иногда приходится терпеть и бороться с обстоятельствами.

А с грыжей я поквитался гораздо позже, почти в сорок лет. Детские защемления у меня со временем прошли, и она меня практически не беспокоила. Только иногда яичко слишком высоко поднималось по мошонке вверх. Приходилось рукой помогать ему опуститься на место. С годами она мне стала доставлять небольшие неудобство и дискомфорт. Защемлений и приступов боли не возникало, но приходилось постоянно чуть вправлять ее обратно. Выглядело это не очень красиво и эстетично, будто я постоянно чешу свои яйца. Но дело даже не в этом. Представьте, будто у вас внутри есть какое-то инородное тело, которое часто мешает вам,

отвлекает и изматывает. Со временем я пришел к мысли о хирургическом вмешательстве в эту многолетнюю борьбу. Лечь под нож само по себе занятие не из приятных, а уж когда этот самый нож орудует в непосредственной близости от твоих половых органов, становится неприятнее в разы. Но вы ведь помните историю про мужичков и борьбу с обстоятельствами? Отбросив все сомнения, предрассудки и опасения, я пошел к врачу, который и поправил мой многолетний дефект.

Возможно, паховая грыжа вообще у нас семейное явление по мужской линии. Потому что отец говорил, что у него она тоже была, но в более легкой форме. А вот у брата… у брата была реальная жесть. Серому грыжа объявила настоящую войну и атаковала его приступами сильнейшей боли. До девяти лет он мучился и ревел, обливаясь слезами, не в силах терпеть эти атаки. Бате удавалось каким-то образом вправлять ее, и на время она отступала. Но однажды Серый пришел из школы после второй смены весь зареванный и согнувшийся в три погибели. Я встретил его на входе в лифт, собираясь пойти погулять, так как все свои послешкольные дела к тому времени уже сделал. Увидев в каком состоянии он вытек из лифта, я догадался, что дело плохо. Отца дома не было, и никто бы не смог утихомирить в очередной раз разбушевавшуюся болячку. Моя намечавшаяся гулянка во дворе тут же была позабыта, и я сопроводил брата до дома, после чего либо мама, либо соседи вызвали «скорую».

Мы тогда жили в двухкомнатной типа квартире в малосемейке, в блоке на три семьи, где у каждой из оных были отдельными туалет и душевая. Общей была только кухня. С соседями мы жили дружно, и вполне допускаю, что врача вызвал кто-то из них. С телефонами в то славное, почти советское время, было туговато, поэтому в экстренных случаях приходилось бегать на вахту, которая была оборудована этим чудом советской инженерной мысли и техники, и являлась единственным порталом в телефонную сеть города для обитателей нашей общаги.

Бригада приехала достаточно быстро, и Серого увезли в больничный городок в Балатово, где блистательные полководцы в лице местных хирургов одержали окончательную и бесповоротную победу над этим недугом брата, мастерски перекрыв ему все возможности для реванша. Помню, как мы навещали его там. Как после больницы бежали с отцом из трамвая по скользкому снегу, несясь через всю привокзальную площадь на электричку, которой уже объявили отбытие. Как после больничных харчей Серый и дома вместо сливочного масла с умным видом пытался намазывать на хлеб маргарин, которым в целях экономии и из-за вечной больничной нищеты кормили пациентов. Прелести этого гастрономического извращения мне довелось вкусить в армии, где, видимо, в тех же самых целях и по тем же самым причинам бравые отцы-командиры кормили вечно голодных солдатиков. Ведь когда ты очень хочешь жрать, тогда и хлорочка тебе покажется сладким творожком.

Клоповник

До этой малосемейки нам пришлось поволочить существование в другой общаге, на улице Заречной – старом, раздрызганном, облезлом клоповнике, рассаднике алкашей, бичей, хулиганов, дряхлых одиноких старух и прочей асоциальной нечисти. Это было общежитие коридорного типа, разбитое на крылья-секции, где по левые и правые стороны длиннющих коридоров находились дверцы комнатных клетушек, каждая на одну отдельную семью или одну отдельно взятую безквартирную единицу. Внезапной барской щедростью заботливые руки руководства с батиной работы вручили ему ключи от девяти райских квадратных метров на первом этаже трехэтажного здания. Про клопов я не вру, а мама сполна испытала культурный шок и тихий ужас, увидев однажды ночью несколько крупных тварей на моей младенческой мордочке. После этого случая мы несколько дней ночевали на Гайве, у дяди Гены, отцовского брата, в общаге чуть поприличней, пока в нашей комнатушке полчища клопов массово вымирали после химической дезинфекционной обработки.

С одной стороны, жить в этой общаге было экстремально весело, а с другой – вполне опасно не только для здоровья, но и для самой жизни. Отец одного из первых моих детских приятелей и соседа по общаге Валерки Вершина был безногим инвалидом. Он был страшным матершинником и хроническим алкашом, который кулаками постоянно вымещал собственную досаду за обосранную и неудавшуюся жизнь на маме Валерки – тете Ане, нещадно ее поколачивая. В принципе, тетя Аня была женщиной покладистой и терпеливой, но любой сосуд, если в него постоянно что-нибудь лить, рано или поздно переполнится и брызнет через край, или еще того хуже, лопнет от перегрева своего содержимого. Вот и терпение тети Ани однажды лопнуло, и она зарезала беснующегося в пьяном гневе мужа, сделав себя вдовой, а двоих своих малолетних детей сиротами. Самый гуманный советский суд ее оправдал, и она продолжила в этом теремке поживать, и по мере сил и возможностей добра наживать.