Чтение онлайн

— Говорю вам правду… Господин дома страданий скоро появится снова. Горе тому, кто нарушит Закон!

Слушая мою речь, звери с любопытством переглянулись. С притворным равнодушием я начал беспечно рубить топориком землю перед собою и заметил, что они рассматривали глубокие полосы, которые я делал на дерне. Сатир выразил сомнение по поводу сказанного мною. Еще кто-то среди изуродованных животных сделал замечание, и вокруг опять поднялся оживленный спор. С каждой минутой я чувствовал себя более уверенным в моей настоящей безопасности. Я разговаривал теперь без всякого напряжения в голосе и без всякого возбуждения, смущавшего меня раньше. В один час мне действительно удалось убедить некоторых чудовищ в справедливости моих уверений, а других привести в смущение. Мне нужно было остерегаться таким образом только моего врага Гиены-Свиньи, которая совершенно не показывалась. Только, когда луна стала опускаться, спорщики начали зевать, показывая свои разнообразные зубы, и удалялись к берлогам оврага.

Таким образом начался самый долгий

период моего пребывания на острове доктора Моро. Но с этой ночи совершилось только одно значительное происшествие среди бесчисленного множества неприятных впечатлений, постоянного гнева и беспокойства, так что я предпочитаю не вести хроники событий этого промежутка времени, а рассказать только единственный случай в продолжение десяти месяцев, которые я провел в тесной связи с этими наполовину укрощенными зверями. Я сохранил воспоминания о многих вещах, которые я мог бы описать, но в то же время охотно бы дал на отсечение мою правую руку, чтобы их забыть. Но они не увеличили бы интереса моего рассказа. Когда я оглядываюсь на прошлое, мне кажется странным, как мог я ужиться с этими чудовищами, приноравливаться к их нравам и восстановлять их доверие к себе. Бывали иногда кое-какие ссоры, и я мог бы еще показать следы клыков, но они скоро стали оказывать мне должное почтение, благодаря моей способности бросать каменья — способности, которой у них не было и ранам, наносимым моим топориком. Верная привязанность моего Человека-Собаки, Сен-Бернара, оказала мне много огромных услуг. Я думаю, что их наивная почтительность была основана, главным образом, на возможности быть наказанным острым оружием. Могу даже сказать, надеюсь без хвастовства, что я имел над ними некоторое превосходство. Одному или двум из этих чудовищ, во время различных споров, я нанес довольно сильные раны топором, и они сохранили ко мне неприязнь, ограничивавшуюся, однако, гримасами за моей спиной и то только на почтительном расстоянии, на котором были безвредны даже пули. Гиена-Свинья избегала меня. Неразлучный со мной Человек-Собака ненавидел ее и страшно боялся. Мне кажется, это вытекало из глубокой привязанности этого животного ко мне. Мне скоро сделалось ясно, что свирепое чудовище отведало вкус крови и шло по следам Человека-Леопарда. Оно сделало себе берлогу где-то в лесу и стало жить в одиночестве. Однажды я решился уговорить зверей полу-людей ее обойти, но не имел настолько сильного влияния, чтобы принудит их содействовать моим желаниям. Много раз я пробовал подойти к ея берлоге и напасть на нее врасплох, но чувства ея были тонки, и она всегда видела меня или чуяла, и убегала. Сверх того, она своими засадами делала опасными тропинки леса для меня, моих союзников и Человека-Собаки, который неохотно удалялся от меня. Чудовища в продолжение первого месяца, а некоторые и больше, сохранили в общем довольно много человеческих свойств. Исключение представлял Человек-Собака, который за все время не изменился и сохранил ко мне самые дружеские отношения. Маленькое розоватое существо оказывало мне также странную благосклонность и начало также следовать за мной. Между тем Человек-Обезьяна был мне бесконечно неприятен. Он домогался, чтобы я признал его себе подобным ввиду его пяти пальцев и, как только видел меня, непрестанно болтал глупейший вздор. Одна вещь меня немного развлекала: его фантастическая склонность сочинять новые слова. Эта склонность, вероятно, пристала из общего всей обезьяной породе стремления к бесчисленной болтовне. Он называл это великими мыслями в отличие от ничтожных мыслей, которые касались предметов ежедневного обихода. Если случайно я делал какие-нибудь замечания, которых он не понимал, он рассыпался в похвалах, просил меня повторить их, заучал наизусть и, коверкая при этом слоги, говорил их всем своим товарищам. Я не помню ни одного случая чтобы он передавал их просто и правильно. Словом, это было самое глупое создание, которое я когда-либо видел в моей жизни. Он сочетал в себе самым удивительным образом глупость человека и обезьяны.

Все это, как я уже сказал, относится к первым неделям, проведенным мною между зверями. В этот промежуток они еще уважали установленные законом обычаи и сохранили в своих поступках наружную благопристойность. Однажды нашел я одного кролика, растерзанного, конечно, Гиеной-Свиньей — но это было все. Только около мая месяца я начал ясно чувствовать возрастающую разницу в их речах и их походке, более заметную грубость в сочетании звуков с обнаруживающейся все яснее и яснее наклонностью к утрате дара слова. Болтовня моего Человека-Обезьяны увеличивалась количеством, но делалась все непонятнее. У некоторых вполне исчезала способность выражать мысли; хорошо еще, если они были способны в то время понимать то, что я им говорил.

Представьте себе речь, вначале точную и определенную, которая, постепенно утрачивая форму и правильное и членораздельное сочетание звуков, теряет все более сходство с человеческой.

Им было все труднее ходить, и не смотря на стыд, который они должны были испытать время от времени, я заставал того или другого из них бегающим на четвереньках и совершенно неспособным восстановить вертикальное положение тела. Руки их хватали предметы не так ловко. Каждый день они пили, лакая воду, грызли и рвали вместо того, чтобы жевать. Теперь яснее, чем когда-либо, мне вспоминались слова Моро об их упрямом и упорном зверстве. Они превращались в бессловесных

животных очень быстро. Некоторые и это были прежде всего, к моему большому удивлению, самки начали пренебрегать самыми элементарными правилами благопристойности и почти всегда с умыслом. Предания, внушающие почитание закона, ясно теряли свою силу. Мой Человек-Собака впадал, мало-помалу, в свои собачьи наклонности, день за днем он превращался в немое четвероногое и покрылся шерстью прежде, чем я мог заметить переход от товарища, ходившего рядом со мною, в собаку, все вынюхивающую что-то, постоянно находящуюся настороже, то забегающую вперед, то отстающую. Наряду с возраставшей дезорганизацией страшное загрязнение оврага, и раньше не представлявшего приятного жилища, заставило меня покинуть его, и, пройдя остров, я устроил из ветвей в середине развалин сгоревшего жилища Моро убежище. Неопределенные воспоминания страданий животных делали из этого места самый надежный угол для меня.

Было бы невозможно отметить каждую мелочь постепенного превращения этих чудовищ в прежних животных и сказать, как с каждым днем они теряли человеческий облик; как они пренебрегали одеждой и отбросили, наконец, всякий признак ее; как начала расти шерсть на частях тела, выставленных наружу; как лбы их делались более плоскими, а челюсти выдвигались. Перемена происходила медленно и неизбежно; для них, как и для меня, она совершалась почти незаметно, не производя сильного впечатления. Я чувствовал еще себя в их среде в полной безопасности, не боясь нападений, но не мог предохранить их от постепенного падения, допуская тем утрату всего того, что им было внушено человеческого.

Но я начал бояться, чтобы вскоре это изменение не обнаружилось. Мое животное, Сен-Бернар, последовало за мною в мой новый лагерь, и его бдительность позволяла мне иногда спать почти спокойно. Маленькое розовое чудовище, тихоход сделалось слишком робким и покинуло меня, чтобы возвратиться к своим естественным привычкам лазания по ветвям деревьев. В этом состоянии равенства мы были точно в клетке, населенной различными животными, которых показывают некоторые укротители, после того как укротитель покинул ее навсегда.

Однако существа, населявшие остров, не превратились в точно таких зверей, каких читатель может видеть в зоологических садах — обыкновенных волков, медведей, тигров, быков, свиней или обезьян. Было нечто странное в их натуре; в каждом из них Моро смешал одно животное с другим; одно, быть может, было более всего похоже на быка, другое на животное кошачьей породы, третье — на медведя, но каждое сочетало в себе нечто, принадлежащее созданию иной породы, и такая, так сказать, обобщенная животность проявлялась в их характерах. Определенные черты, свойственные человеческой расе, по временам давали себя знать среди населения острова: так, замечался кратковременный возврат дара слова, неожиданное проворство передних оконечностей или жалкие попытки принять вертикальное положение.

Без сомнения, со мною также произошли странные перемены. Одежда висела на мне клочьями, сквозь нее проглядывала темно-красная кожа. Мои длинные волосы совершенно спутались, и мне часто говорят, что и теперь еще мои глаза обладают особенным блеском и удивительною быстротою.

Вначале я проводил дня на песчаном берегу, рассматривая горизонт и прося Провидение о помощи. Мой расчет на ежегодное прибытие к острову шкуны «Chance-Rouge» не оправдался. Пять раз на горизонте показывались паруса и три раза — клубы дыма, но ни одно судно не пристало к берегу. У меня всегда был наготове громадный костер; однако, вне всякого сомнения, вулканическое происхождение острова делало все объяснения излишними.

Было около половины сентября или октября, когда мысль о постройке плота крепко запала мне в голову. К этому же времени рука совершенно зажила, и к моим услугам снова были обе руки. С первого же шага меня поразило мое бессилие. Я никогда в своей жизни не занимался не только плотничьим трудом, но и вообще какою-то ни было ручною работою и теперь все время проводил в лесу, рубя деревья и пробуя вязать их между собою. У меня не было под руками никаких веревок, и я не мог найти ничего, что бы послужило мне для скрепления плота; ни одна из пород в изобилии растущих лиан не казалась достаточно гибкой и прочной, а не смотря на весь свой запас научных познаний, мне не найти было средства сделать лианы прочными и гибкими. В течение более пятнадцати дней рылся я в развалинах ограды и на берегу, в месте сожжения шлюпок, отыскивая гвозди или другие железные кусочки, могущие послужить мне на пользу. Время от времени некоторые из зверей приходили созерцать меня и убегали большими прыжками прочь при моем крике на них. Затем наступил период гроз, бурь и проливных дождей, сильно замедлявший мою работу; однако, в конце концов, мой плот был окончен.

Я восхищался своим произведением. Но за недостатком практического ума, который составлял постоянное мое несчастие, я строил плот в расстоянии более одной версты от моря, и, прежде чем дотащил его до последнего, он развалился. Может быть, это было счастьем для меня, случившись до моего отправления в открытое море; однако, в первый момент удар был так тяжел, что в продолжение нескольких дней я не мог взяться ни за какую работу и блуждал по берегу, созерцая волны и помышляя о смерти.

Но, конечно, мне не хотелось помирать, и один случая заставил меня вновь взяться за дело, показав, каким безумием с моей стороны было проводить время в бездействии, когда соседство чудовищ грозило мне с каждым днем все большими опасностями.