Орнитоптер
Шрифт:
– Ну, что же ты?
– сказал он удивленно, взял меня за руку и почти силой повел вперед.
Мы переступили край травяного овала и сделали несколько шагов. Я и сейчас слышу, как шуршала трава, приминаемая и раздвигаемая моими кедами и его плетеными сандалиями.
Мы бок о бок вплотную подошли к загадочному предмету, и только тут я увидел, что не веер это и тем более не парашют, а крылья, сделанные из перьев. Оба крыла были связаны между собой узкой лямкой. Еще две лямки, подлиннее, были вплетены в основание каждого крыла.
–
– одними губами спросил я, будто боялся спугнуть птицу после утомительного перелета.
– Орнитоптер, - ответил он.
Я изумленно посмотрел на него, не понимая значения слова. Он услышал мой беззвучный вопрос и тихо, но внятно пояснил:
– Птицелет. На нем можно летать без мотора, как птица.
Я продолжал изумленно смотреть на него, как будто это был пришелец из далекого прошлого. А может быть, из будущего?
– И давно ты занимаешься этим...
– я никак не мог выдавить из себя нужное слово, - ...ле-та-ешь, - наконец проговорил я с запинкой.
Он рассмеялся. Звонко, заразительно - так, что мне ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.
– Это не так трудно, - прервал он свой смех.
– Что?
– Летать без мотора. Главное - сохранять равновесие в воздухе. Тогда можно долго держаться. Столько, сколько нужно.
– А ты можешь?
– Теперь - да.
– Теперь, - как эхо, отозвался я.
– Раньше ничего не получалось. Пролетал метров сто, не больше. Однажды чуть не разбился...
– А теперь?
– поспешно повторил я, потому что вдруг испугался за него. Мне показалось: если он расскажет о том полете, это как бы снова повторится.
Он не ответил. Наклонился, сорвал листок клевера, пробившегося сквозь траву, и поднял над головой.
– Смотри, - сказал он и отпустил лист.
Полянка была, как стеной, ограждена от ветра высокими соснами. Но листок, падая, заметался, забился над травой, рванулся из стороны в сторону, подталкиваемый невидимой силой, и наконец замер, упав в траву.
– Мечется будто необъезженная лошадь, - сказал мальчик, вспоминая что-то свое.
– Но я научился управлять...
– Все равно долго не продержишься. Есть такой закон, - сказал я.
– Закон?
– Да, - подтвердил я.
– Закон земного притяжения.
– Я не знаю никакого закона, - сказал он, вдруг задумавшись.
– Все равно, - он тряхнул головой.
– Летать можно долго. Пока не устанешь.
Мой недоверчивый взгляд на секунду прервал его речь. Он не обиделся и терпеливо объяснил:
– Я уже летал. Долго... Как птица, - повторил он любимое сравнение.
Нельзя было не поверить ему. Я кивнул, но он продолжал:
– Воздух сам держит над землей, а когда начинаешь снижаться, нужна сила. Крыльями отталкиваешься от воздуха, а потом отдыхаешь, сохраняя равновесие. Ты увидишь...
Но тут прозвучал горн. Из лагеря. Он звучал отрывисто и задорно и, казалось, совсем близко. Наверное,
Я сразу представил себе лагерного горниста Леньку Коршунова, его вихрастую голову, по-модному обросшую волосами. Он трубил, запрокинув лицо и чуть зажмурившись, и солнце плавало в распахнутой раковине горна. И все вокруг показалось таким хрупким, незащищенным, будто вот-вот исчезнет.
– Это меня, - сказал я, поймав взгляд мальчика.
– Но я не хочу...
Я замолчал, не зная, как объяснить. В лагере оставался мой друг, Валька Коновалов, и все ребята, но я хотел показать мальчику свою дружбу и то, что хочу остаться здесь, с ним.
Он все понял и отрицательно покачал головой:
– Нужно быть там, где тебя ждут.
Я продолжал молчать, и, наверное, поэтому он повторил:
– Если ждут, значит, ты нужен.
– Ты улетишь?
– Не сейчас... после... Приходи, когда начнет темнеть.
Он поспешно отвернулся и склонился над орнитоптером. Я постоял еще немного, потом пересек овальную поляну и побежал по узенькой тропинке с чуть примятой травой назад, в лагерь.
То, что я делал в этот день в лагере, начисто исчезло из памяти. Осталось только воспоминание о суетливой поспешности, будто от того, что делаешь все быстро-быстро, можно подогнать время. Оно тянулось, как разогретая на солнце смола, и каждая новая минута цепко прилипала к предыдущей и отталкивала следующую.
Но вдруг солнце зашло, и наступили сумерки. И тут же пришло спокойствие. Теперь я знал, что нужно делать, знал свой путь.
В лесу было почти темно, и я чуть не споткнулся о знакомый корень.
Мальчик стоял на поляне лицом ко мне. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что.
Он шагнул мне навстречу, и тогда я разглядел очертания перистых крыльев вдоль согнутых в локтях рук. На груди, закрывая светло-коричневые полоски ссадин, белели крест-накрест уходящие за плечи лямки орнитоптера. Взгляд его был все такой же спокойный и серьезный.
– Ты уже...
– я не знал, как сказать.
– Все готово, - отозвался он.
– Улетаю.
– Насовсем?
– Да.
"Да" прозвучало так твердо и окончательно, что у меня сжалось сердце. Он все понял и добавил:
– Я боялся, не придешь.
Значит, ему тоже тяжело расставаться.
Я не мог примириться.
– Но...
– начал я и замолчал.
– Понимаешь, я не могу...
– как-то очень тепло сказал он.
– Меня ждут.
– Где?
Правая рука его вместе с крылом орнитоптера чуть приподнялась в сторону и плавно опустилась.
– Там, - сказал он.
– Далеко. Ты не знаешь...
Ни о чем больше я не стал спрашивать. К чему? Все равно ничего нельзя изменить.
С опущенными руками он подошел к узкоствольной сосне с твердыми крепкими сучьями. Спину его, как два щита, прикрывали крылья.