Орнитоптер

М.Шулькин

Орнитоптер

История, которую я собираюсь рассказать, произошла ли она наяву? Или это был сон? Сейчас мне кажется, что это был просто сон. Но почему же теперь в газетах, по радио и телевидению пишут и говорят о новом способе воздушного передвижения, который я увидел тогда? И почему, если это был сон, я так отчетливо помню каждую деталь, каждый штришок того, что произошло?

Было утро. Раннее июльское утро, которое хранит ночную затаенность и прохладу, а воздух кажется густым, как мед, и звонким, как песня.

"Чик-чик", "чирик-чик-чик", -

почти не смолкая, перекликались воробьи, галки, грачи и еще невесть какие птицы, и мне почему-то казалось, что я понимаю их язык, все эти "чик-чирик". Потому что все-таки необычное было утро! Я и сам думал на каком-то птичьем языке, и все во мне чик-чирикало, и сейчас даже не верится, что я мог быть таким беззаботным и легкомысленным.

И все-таки это было. Пионерский лагерь, наполовину состоящий из брезентовых палаток - легковушек, как сначала называли их лагерные остряки, а потом и все остальные, включая начальника лагеря. И лес, вдоль которого тянулся дощатый лагерный забор. И эта встреча, похожая на сон...

Как я уже сказал, было очень рано, часов пять утра. Я сразу это почувствовал и прежде, несомненно, повернулся бы на другой бок или на живот и ткнулся бы головой в подушку. Но тут меня что-то как подтолкнуло. Я вскочил, быстренько натянул спортивный костюм и вылез из палатки.

Какое было утро и то, как я помню каждую мелочь вокруг, я уже говорил. Но главное - странное ощущение, которое больше никогда не повторялось. Я шел, не зная куда, повинуясь ногам, и то же время точно знал, что скоро, вот-вот, произойдет что-то необычное, какая-то неожиданная встреча, которую я запомню на всю жизнь.

Лагерь наш был большой, и выходов из него было целых три, и еще в заборе, примыкающем к лесу, было несколько дыр, но я пролез именно через эту и сразу попал на узенькую тропинку с чуть примятой травой, потому что по ней редко ходили.

Я шел по тропинке, иногда наступая на сухую опавшую шишку, и тогда раздавался треск, похожий на потрескивание горящих в костре сучьев. Птицы на секунду смолкали, прислушиваясь, и мой молчаливый разговор с ними обрывался.

Один раз я споткнулся об узловатый корень толстенного дуба, пересекавший тропинку, и до сих пор помню ощущение удара. Это отвлекло меня от дороги, и я присел на одно колено, чтобы растереть ушибленное место. А когда поднял голову, увидел его...

В первый момент мне почудилось в нем что-то знакомое, будто я давно знал этого мальчика.

Он стоял ко мне боком, прислонившись к дереву, и что-то, может быть, одному ему известное, разглядывал в небе.

Одет он был в короткие атласные трусы, как у боксеров, и легкие плетеные сандалии на босу ногу.

Сейчас я думаю и не могу понять, почему я так растерялся? Отчего в моей голове мгновенно мелькнула мысль: вот она, неожиданная встреча?

Ничего, казалось, в нем особенного не было - только руки как-то сразу выделялись, сильные, с длинными, упругими мускулами. Это я сразу разглядел.

Наверное, краем глаза он заметил меня, и, когда резко повернулся,

я увидел на его груди странные, идущие крест-накрест следы лямки, уходящие за плечи. Как будто от ребер до плечей провели светло-коричневой краской.

Неожиданно для себя я сделал несколько шагов и оказался почти рядом с ним. Он смотрел на меня серьезно и вопросительно и молчал.

– Вот случайно забрел сюда, - как бы оправдываясь, сказал я.

– Никого не бывает в лесу в это время.
– Его голос звучал немного сдавленно.

– Но я не мог не прийти.

Он понимающе кивнул, будто ему понятно, как это бывает, когда человек обязан что-то сделать.

Над нами медленно-медленно скорее проплыла, чем пролетела, крупная темно-серая птица. Мальчик неотрывно смотрел за полетом, пока птица совсем не скрылась из виду.

– Сапсан, - наконец сказал он.
– Ты видел: он почти совсем не машет крыльями.

– Да, - удивился я, вспомнив полет.
– Даже странно...

– Он парит, - перебил меня мальчик, - я все это долго изучал. Понимаешь, от земли поднимается нагретый воздух, и птицы плывут по воздушным течениям.

Я с уважением посмотрел на него и вдруг вспомнил, как плыл на пароходе вместе с родителями. Над морем часто кружились стаи чаек. Иногда, пролетая над пароходом, они неожиданно взмывали вверх, по вертикали, совсем не двигая крыльями.

Я сказал об этом мальчику, и он как-то по-новому посмотрел на меня и коротко объяснил:

– Чаек уносили вверх теплые воздушные струи.

Мы снова замолчали, но это было уже не то напряженное молчание, а другое - раздумчивое, будто мы оба были посвящены в какую-то тайну.

– Иди за мной, - первым заговорил он, и его чуть приглушенный голос звучал мягко и приветливо.

Не дожидаясь согласия, он повернулся и пошел по нашей тропинке. И тогда я увидел на его спине точно такие же светло-коричневые полосы, которые пересекались на уровне лопаток.

Ростом он был выше меня и немного шире, и поэтому, идя за ним, я видел только его спину. Неожиданно он остановился и, не оборачиваясь, отступил чуть в сторону.

Перед нами оказалась овальная полянка, крепко стиснутая высокими узкоствольными соснами. Трава на поляне была сочной и сильной, но самые верхушки травинок поблекли и пожелтели. Наверное, солнце нещадно сжигало их, не защищенных деревьями.

Но все это запечатлелось автоматически и отчетливо вспомнилось потом. А сам я, как вкопанный, стоял у края овала и во все глаза глядел на два распластавшихся поверх травы предмета, похожих на огромный полураскрытый веер или непогашенный парашют.

А на веер это было и вправду похоже, но еще больше - на крылья гигантской доисторической птицы, какого-нибудь птеродактиля, о котором писал Конан Дойль. Непонятно, как мне сразу не пришло в голову такое сравнение.

Итак, я стоял, как вкопанный, замерев, зная, что это и есть те самое чудо, предчувствие которого подняло меня утром с постели, повело в лес, столкнуло с таинственным мальчиком со странными знаками на теле.