Орфей! Орфей!
Шрифт:
Это случилось довольно неожиданно, в Средиземноморье, когда на западные цивилизации обрушился ряд геологических катаклизмов: извержения вулканов, сопровождавшиеся частичным затоплением земель.
Выжившие люди превратились в беженцев.
В ситуации междоусобной войны и хаоса голоса богов были заглушены криками ожесточения и отчаяния.
Чтобы существовать, человеку понадобились новые свойства разума: хитрость, способность к обману, саморефлексия, изворотливость, враждебность к чужим, страсть к соперничеству.
Впрочем,
Джейнс посвятил целые разделы своей книги осколкам бикамеральности в новейших обществах: духовидцам-медиумам, автоматическому письму, шизофрении, гипнозу и глоссолалии.
По мысли исследователя, сознание человека до сих пор находится в процессе становления.
Прочитав книгу Джейнса, я понял, что никогда не был современным рефлексирующим субъектом с его материальными интересами, моральными суждениями, рациональной пространственно-временной ориентацией, чётким разграничением себя и других, а также стремлением к самореализации и саморегуляции.
Нет, я был изнасилованным и самоубитым обществом последышем дикарей, мелкотравчатым варваром, прислушивавшимся к голосам богов и демонов и не подозревавшим о существовании развитого самосознания.
Секуляризация и расколдовывание мира, длившиеся три тысячи лет, едва коснулись меня, а коснувшись, не модернизировали, а только травмировали.
Я падал и вставал, падал и вставал.
И всё прислушивался к ужасающему рёву цивилизации, силясь различить в нём смолкнувшие голоса богов.
Я был и остался троглодитом, лопухом, отрезанным ухом, недорезанным кочевником.
И моя последняя (слабая) надежда – на голоса пчёл.
Их тоже изводит цивилизация.
Про то, как мне снился кентавр
Мне давно уже снится, что я – кентавр.
Причём совершенно беспомощный.
Я не могу ни скакать, как конь, ни владеть руками, как человек.
Я даже не способен дышать в этом сне.
Мой язык распухает и заворачивается.
Он больше не пропускает в горло дыхание.
И зубы, как грибы, ломаются!
И ноги лошадиные подгибаются.
И я валюсь, валюсь…
А закричать не могу…
Или заржать…
Несчастный, больной кентавр…
Посреди ночи я просыпаюсь в поту, в агонии.
Ну и что означает сей сон?
Думаю,
То есть не месту, а его отсутствию.
Кентавру нет места в человеческом обществе.
И мне тоже нет.
Я никогда не чувствовал себя «своим» ни в каком окружении: ни в доме родителей, ни среди приятелей, ни в кинотеатре, ни на открытии выставки, ни на политической демонстрации, ни в питейных заведениях, ни на пляже – вообще нигде.
Я совершенно чужой в этой цивилизации.
Я не люблю эту цивилизацию.
Она выталкивает меня.
Поэтому мне снится кентавр.
Я и есть этот кентавр.
Дэвид Войнарович писал, что самый большой человеческий страх – оказаться перед сломанной стеной иллюзий, которая окружает общество.
«That moment of X-ray of civilization», – говорил он.
У меня этого страха нет.
Я знаю: стена безнадёжно сломана.
Общество – сплошные иллюзии.
И ужасающее, беспредельное, ни на минуту не прекращающееся насилие.
Вот и вся недолга.
Я не боюсь общества.
Я в нём не участвую.
Я боюсь только врачей и полицию.
Это совершенно конкретный страх: не дай бог им в лапы попасть!
Я быстро забываю свои сны.
От них остаётся лишь смутное недомогание.
Но последний – вчерашний – сон стоит передо мной.
Расскажу его.
Я, кентавр, торчу в Париже на мостовой.
Я знаю, что скоро умру.
Я уже растратил всю свою энергию.
У меня нет ни капли воображения.
Остались только дурацкие импульсы.
Например, прыгнуть с моста и утонуть.
Или крикнуть прохожим что-то непристойное.
Например, что Париж – говно.
Это ведь и правда так.
Тут только камень, машины, асфальт.
Витрины, кафе, люди, стекло.
Ещё машины, ещё бутики, ещё рынки, ещё супермаркеты.
Люди, дома, булочные.
А кентавру нужен лес.
Холмы.
Луг.
Река.
Я совершенно потерян здесь.
Возможно, я сам виноват?
Я уже не чувствую ничего.
У меня нет никаких идей.
Я гнилой внутри.
Одни кишки.
И кал.
У меня сводит низ живота.
Я пукаю, как больной конь:
– Орг-огх-пссссс…
У меня встают волоски на руках.
Зубы скрипят.
Мурашки бегут по спине.
Мурашки бегут по бокам.
Хвост бьёт по ляжкам, как хлыст.
Может, я не кентавр, а кадавр?
Париж омерзителен.