Орфан Кейн
Шрифт:
Это было простое объяснение, и оно же помогало понять, почему для перемещения между системами нужно было входить в червоточину под определенным углом. Учитель вновь складывал материал и объяснял дальше: для того, чтобы выйти из дыры там, где это требуется, нужно попасть между слоями, а для этого выбрать подходящий угол. Пространство, в котором мы живем, искривлено топологически в других измерениях, — учитель брал со стола шар, — эта фигура имеет объем, но для двухмерного существа, живущего на ее поверхности, она плоская.
Для маленького Кейна во всех этих объяснениях самой впечатляющей
— А известно ли, сколько всего выходов у червоточины? — спросил он однажды.
— Нет, — ответил тогда учитель. — Ученые склоняются к мнению, что она одна не только на нашу галактику, но и вообще во вселенной. Некий дефект, образовавшийся при ускоряющемся расширении.
Одна на всю вселенную. И значит, имеет бесконечное число выходов в пространство. Об этом он вспомнил и теперь, пока они приближались к центральному светилу системы. Вполне пригодная для жизни планета. И таких — миллионы в обозримом космосе. Найти в бесконечности вариантов «Волопас» теперь не легче, чем черную кошку во мраке. Но сумеют ли они выбраться сами?
Корабль шел к звезде, миновав орбиты трех других планет системы. Нужная им и единственная пригодная для жизни обращалась почти у самого карлика, там, где его тепла и света хватало, чтобы обеспечить условия для жизни. Кислорода — чуть меньше, чем нужно для комфортного существования людей, притяжение — восемьдесят процентов от среднего, взятого от притяжения на Земле, материнском мире человечества, средние температуры тоже в пределах привычного. Кейн изучал данные, представляя, что же они увидят на поверхности.
Вскоре команда собралась за общим столом. Даже Бауэр явился, когда стало окончательно ясно, что прямо сейчас никто в системе не появится и можно немного отдохнуть. Рихтер колдовал у синтезатора, раскладывая по чашкам что-то с сильным запахом армейских рационов. Появился осунувшийся от усталости Ойра, помог старику перенести посуду к столу. Когда расселись, Кейн первым делом спросил у техника:
— Как девчонка? Ей лучше?
— Без изменений. А хорошо это или плохо — смотря, как посмотреть. — Ойра пододвинул к себе чашку и принялся вяло ковырять в ней ложкой. — Нас здорово потрепало, а она и так была не в лучшем состоянии. Так что будем считать, что «без изменений» — это «хорошо».
— Понятно. После обеда отправляйся к себе, я тебя подменю.
— Да я уже как-то… — техник пожал плечами.
— Так не пойдет. Нас мало, а ты еще и себя решил загнать! Считай это приказом!
Для убедительности Кейн посмотрел технику в глаза прямым взглядом. Тот нахмурился:
— Что-то не припомню, когда это тебя поставили старшим!
— Кейн прав, — сказал Бауэр, оторвавшись от тарелки. Что-что, а вот с аппетитом у здоровяка никогда проблем не было. — Нужно, чтобы кто-то принимал решения, и тут я на его стороне.
— Даже так? — Ойра повернулся к нему. — А почему тогда не ты, например?
— Или ты? — Бауэр нахмурился. — Потому что из нас реальный боевой опыт только у него и старика. Но с последним я бы в рейд не пошел… Уж прости, Рихтер.
Здоровяк слабо улыбнулся хозяину «Волопаса». Тот отмахнулся: понимаю, затем сказал:
— В данной ситуации
— Ну, раз так, то что уж. Я с вами. — Прозвучало это не очень убедительно, с кислым лицом, но насколько Кейн успел изучить техника, тот согласился на самом деле, хоть и будет теперь нудеть по любому поводу. Впрочем, как и всегда. Выдержав небольшую паузу на случай, если у команды еще есть, что сказать, он ответил:
— Раз так, то и я согласен. С одним условием: сложу полномочия сразу, как разберемся с проблемами: я о таком счастье точно не мечтал.
Теперь, когда все нужные слова были сказаны, начались разговоры о насущном: о запасах: их оказалось меньше, чем хотелось бы, об арсенале: тут было получше, но тоже особо не разгуляешься, о перспективах. На вопрос о том, смогут ли они выбраться обратно к обитаемым мирам, старик только недовольно крякнул:
— Конечно! У меня весь путь записан. Вы только сначала с пассажиркой разберитесь, а то вожу, как отличница, ни какой свободы маневра.
— Мы этим и так занимаемся, Йоган, — ответил Кейн. Бауэр восхищенно присвистнул:
— Эту карусель, что едва не расшвыряла нас, как детей, ты называешь «никакой свободы»? Хотел бы я полетать с тобой, когда ты оторвешься по полной!
— Не нужно тебе этого. — Старик невесело усмехнулся. — Когда доходит до такого, обычно вопрос стоит ребром: или выберемся, или сдохнем. Поверь, оно тебе совсем без необходимости…
Кейн был согласен с Рихтером. Ему еще не доводилось ощутить на своей шкуре знаменитый в узком кругу «маневр Рихтера», но он был наслышан о том, что творилось после во внутренних помещениях с незакрепленными предметами и членами экипажа. От некоторых подробностей стыла в жилах кровь.
Опустив чашку в посудомойку, стрелок — или теперь уже капитан? — отправился в медотсек. Тут все было почти без изменений. Только на мониторах появились первые обнадеживающие признаки. Кости тритонианки срастались словно нехотя из-за того, что раз схватившиеся, они были потревожены снова. Но вливания лекарств и питательного раствора приносили плоды: щеки девушки округлились, совсем немного, почти незаметно, но все же это был прорыв. К тому же начала сходить смертельная бледность. Впервые с того момента, как он увидел Акамине на том судилище, она перестала напоминать ему покойника.
Кейн провел рядом с ней несколько часов, давая Ойре возможность отдохнуть, но на смену себе все же позвал Бауэра. Тот появился в медотсеке, большой и довольный, с мокрыми волосами и посвежевший. Он старался говорить тихо:
— Давай, кэп, двигай к старику! Мы уже подлетаем, так что тебе лезть за пушку! Так и быть, сегодня пущу!
На последних словах он хлопнул Кейна по плечу, и у того возникла на мгновение мысль: а понимает ли вообще здоровяк, что такое субординация? Впрочем, пока не важно. Оставив теперь уже первого стрелка с девушкой, Кейн для начала отправился к Рихтеру. Тот уведомил, что все в порядке и что нечего лезть под руку. Тогда новоиспеченный капитан занялся системами ведения огня.