Чтение онлайн

— Ну, может, и ты поступишь в московский вуз? Тогда и встретимся! — сказала я, сама не очень веря своим словам.

— Шутишь? — горько усмехнулась подруга. — Да у меня одни трояки и знаний — ноль! Мать обещала пристроить в Сочинский колледж, и это лучшее из того, что мне светит!.. Ладно, подруга, увидишь в Москве Игоря — передавай ему мой пламенный привет! — Надькино миловидное лицо исказила кривая, неестественная улыбка.

Мы крепко обнялись на прощанье, и я быстро направилась в сторону дома. Ускоряя шаги и слушая шорох гравия под ногами, я твердила себе: "Не оборачивайся! Так будет хуже и больней!" Я знала, что Надька стоит и смотрит мне вслед.

— Полина, девочка! — папа широко раскинул сильные большие руки и крепко-крепко обнял меня. Я прижалась щекой к его мягкой байковой домашней рубашке.

Мы стояли в полутемной прихожей нашей московской квартиры, где отец жил один с тех пор, как они с мамой решили развестись. Быстрым взглядом я окинула холостяцкие хоромы — мда-а-а, от прежнего уюта не осталось и следа. Я даже не уверена, что после нашего отъезда отец хоть раз подмел пол. В углу стояли лыжи — он их обожает, но после зимы, видимо, так и не убрал. Все его время, как всегда, занимает работа. Вот и сегодня он не смог встретить меня на вокзале. Хорошо еще, что домой успел к моему приезду…

На стене до сих пор висел прошлогодний календарь, открытый на сентябре. Ну конечно, папа ни разу не перевернул страницы с тех пор, как мы уехали! Я подошла и стала листать: октябрь, ноябрь, декабрь… Нет, слишком много воспоминаний вызывают у меня эти месяцы! Я вернулась в сентябрь и стерла ладонью пыль с чудесного золотого пейзажа, изображенного на страничке. Пусть все в квартире будет так, словно я и не уезжала в Бетту.

Папа тем временем уже суетился на кухне. Снимая джинсовку и расстегивая любимые "греческие" босоножки, я слышала все его действия. Вот он достал из духовки сковороду и водрузил ее на плиту, вот глухо стукнула дверца холодильника и — вуаля! — один за другим пять щелчков: это яйца отправились на сковородку.

Я вздохнула. После душного поезда и утомительной дороги есть не хотелось вообще. Единственным желанием было искупаться, смыть с себя дорожную пыль.

Стараясь забить голову насущными мыслями, чтобы не думать о Саймоне, я быстро наполнила ванну и забралась туда. Какое же это блаженство после уличного душа в Бетте! Я по шею погрузилась в тёплую воду и замерла. Московская вода — мертвая, хлорированная. Она расслабляет и лишает энергии. Не то, что морская, от которой тело сразу оживает. Разглядывая сквозь воду свою загорелую кожу, я невольно грустно усмехнулась — сейчас я в стихии Саймона. И порадовалась тому, что бессонная ночь в поезде лишила меня сил — все эмоции ощущались приглушенно, словно в голове убавили звук и свет. Если я буду постоянно пребывать в состоянии усталости, может быть, я выживу. И не сойду с ума…

"Как все-таки странно снова находиться здесь, в Москве…" — думала я, лениво рассматривая мыльницу в виде черно-белой кошки, свернувшейся в клубок, — мой подарок маме. Я настолько привыкла к Бетте, что сегодня площадь трех вокзалов показалась мне какой-то адской ярмаркой. Пока я плелась со своим баулом до входа в метро, меня, наверное, раз десять обогнали, пихнули, двусмысленно хмыкнули в ухо и предложили "такси в любой конец Москвы".

Раздался настойчивый стук в дверь.

— Полина, ну что ты там застряла? Выходи и ешь скорей, яичница остыла уже!

— Иду, иду, папа! — откликнулась я, вставая. Вода на секунду поднялась, а затем схлынула, напоследок еще раз обласкав мое усталое тело.

Замотавшись в большое махровое полотенце, я босиком пришлепала на кухню, где на столе уже стояли две большие тарелки с яичницей. На разделочной доске розовела жирная ветчина, а рядом с ней лежала горка ярко-зеленых свежих огурчиков с мелкими пупырышками.

Из большой синей чашки шел легкий дымок — папа только что налил горячий чай и плюхнул туда большой ломтик лимона. Я села за стол и положила рядом с собой мобильный — я не расставалась с ним ни на минуту. Папа неодобрительно покосился на телефон, но промолчал.

Теперь я поняла, что зверски голодна, и с жадностью набросилась на нехитрый обед. Набив щеки, я подняла глаза на отца и вдруг уловила в его взгляде нечто такое, что мне не понравилось. Что это было? Волнение? Ну да, он взволнован моим приездом. Жалость? Пожалуй, да. Раз Алексей Алексеевич знает об истории с Саймоном, значит, отец тоже в курсе. Но почему папа смотрит на меня с жалостью? И кем он считает Саймона?

Наверное, все эти мысли отразились на моем лице: увидев мое замешательство, отец быстренько изобразил дежурную улыбку и спросил чуть заискивающе:

— Ну как, доча, нравится холостяцкий обед?

— Угу! — промычала я, отправляя в рот очередной ломоть ветчины. — Еще как!

— Пойдешь куда-нибудь вечером? — осторожно осведомился он.

Я тут же вспомнила "первое правило следователя" — задать сначала ничего не значащий вопрос, а потом уже спросить о том, что действительно интересует.

— Нет, пап, я устала с дороги… — ответила я. — Пойду лучше вещи разложу…

Вот и моя комната. На компьютерном столе забытые мною пузырьки с косметикой, мягкий мишка с красным бантом на шее, вазочка с карандашами и большие часы-будильник, покрытые слоем пыли. Я подошла к окну — во дворе слышались детские голоса. Совсем по-летнему щебетали птицы, где-то лаял пес, что-то стучало и чиркало по асфальту: это ребятня носилась по двору на роликах, велосипедах и самокатах. Май в Москве был почти таким же жарким, как в Бетте. Только без свежести, запаха моря. "Почти лето…" — подумала я, задергивая штору. Не было сил заниматься уборкой, и я решила отложить ее на завтра. Набрала номер профессора и долго слушала гудки. Анжей так и не взял трубку. Тяжелые мысли атаковали с новой силой. Может быть, профессор не хочет огорчать меня плохими новостями? Или передумал помогать мне, потому что и сам верит, это я рассказала о Морских журналистам? Фантазия услужливо предлагала самые разные версии — одну ужаснее другой. И все они сводились к тому, что я больше никогда не увижу Саймона…

Нет! Я не должна поддаваться этим мыслям! Чтобы отвлечься, я решила позвонить своей лучшей московской подружке — Маше. Она ведь уже ждет меня.

Пальцы плохо слушались, когда я набирала ее городской номер: я поняла, что в глубине души немного боюсь встречи с подругой. Она ведь знала совсем другую Полину. Еще в сентябре, сидя на этой кровати, мы с Машкой устраивали разбор мальчишек из класса. Потом приходили к выводу, что все они не стоят нас, делали себе разные умопомрачительные прически и мечтали о походе в элитный ночной клуб. Мы представляли, как появимся там, всех покорим, и домой нас повезут самые крутые парни на самых крутых тачках. Но той Полины больше нет. И я не могу ничего объяснить, ничего рассказать. Придется притворяться, превозмогая боль и стиснув зубы. Вот только получится ли у меня?

— Алло! — Машкин веселый тонкий голосок на том конце провода заставил меня вздрогнуть.

— Машка, привет!

— А-а-а! Полинка? Это ты? Ты уже здесь? — посыпались вопросы. Я прямо видела, как Маша сидит в своей розовой комнатке в шелковом халатике и прижимает трубку к уху.

— Я приехала, Машунь! Поступать же надо. Не хочу всю жизнь работать дворником, — надо же, у меня даже получается шутить.

— Когда увидимся? Мне надо столько всего тебе рассказать! — захлебывалась подруга.