Олимп
Шрифт:
– Куда это сюда? – поинтересовался Идоменей.
– Понятия не имею.
– Когда нам позволят вернуться?
– Никогда.
Пожалуй, впервые в жизни я произнес три коротких слога с такой уверенностью.
И тут случилось второе невероятное событие дня, если первым считать падение Илиона в иную вселенную.
С тех пор, как город опустился на горный хребет, небосвод был затянут густыми тучами, потому и сумерки нагрянули так быстро. Так вот в эту минуту благоухающий разнотравьем ветер погнал облака на восток, и у нас над головами вдруг прояснились небеса.
И несколько мгновений
Даже не успев поднять глаза, я заметил какой-то странный свет – ярче любого из полнолуний, какие мне доводилось переживать, молочный, насыщенный, более… текучий, что ли. Мой взгляд изумленно следил за бесчисленными подвижными тенями на скале, уже не имевшими отношения к факелам, когда Гектор потянул меня за руку, предлагая посмотреть вверх.
Облака совершенно рассеялись. Небо напоминало обычную ночь на Земле. Пояс Ориона, Плеяды, Полярная звезда и Большая Медведица низко на севере – все располагались на своих местах. Однако такие знакомые созвездия и месяц, поднявшийся над руинами Трои на востоке, бледнели по сравнению с этим новым источником сияния.
Над нами быстро вращались, пересекаясь между собою, две широкие полосы: одна на юге перемещалась с запада на восток, другая, прямо над нами, – с севера на юг. Кольца ярко светили, но я различал многие тысячи звезд, из которых они состояли. В памяти неожиданно всплыла газетная колонка из прошлой жизни: там говорилось, что даже в самую ясную ночь на Земле человеческий глаз не способен увидеть более трех тысяч небесных светил. И вот их десятки, а то и сотни тысяч. Ни в этой, ни в прошлой жизни мне не приходилось видеть ничего прекраснее.
– Что это за звезды, сын Дуэйна? – спросил Гектор. – Они новые? Или это боги?
– Не знаю, – признался я.
В эту минуту, покуда более ста пятидесяти тысяч зевак в доспехах, в испуге разинув рты, глазели на незнакомое небо, люди у берега начали неразборчиво кричать. Через несколько минут и мы, стоявшие возле Гектора, наконец сообразили: там тоже что-то происходит. Пришлось пробиваться через толпу на каменистую возвышенность – вероятно, тысячи лет назад, во дни Илиона, здесь находился край прибойной линии.
Поначалу я только заметил, что черные сожженные корабли перенеслись через Брано-Дыру вместе с нами (их обугленные останки бессрочно застряли на мели – вернее, на высоких, поросших частым кустарником утесах, вознесшихся над илистыми болотами), и лишь потом осознал, из-за чего поднялся шум.
Со стороны запада по дну исчезнувшего моря на нас надвигалась какая-то масса – чернильно-черная и в то же время играющая бликами подвижного звездного света, надвигалась медлительно, безмолвно и неуклонно, будто сама Смерть. На наших глазах она заполнила собою низины, потом обступила лесистые взгорья у горизонта, заметные только благодаря свету небесных колец, – и далекие вершины холмов за считанные минуты превратились в острова Лемнос, Имброс и Тенедос.
Это было третьим чудом, свершившимся за один нескончаемый день.
Винноцветное море возвращалось к берегам Илиона.
86
Харман держал ружье у лба считанные секунды. Уже опустив
Путешественник развернулся, прицелился в громадный нос древней субмарины, торчащий сквозь северную стену Бреши, и принялся спускать курок, пока не расстрелял все девять зарядов. Рука предательски дрожала, и мужчина был совсем не уверен, что попал по цели, зато ему удалось хоть немного развеять ярость и отвращение к собственному роду за нестерпимую его глупость.
Запачканный термокостюм тяжело снимался. Харман и не подумал постирать его, а просто швырнул на песок. После приступов поноса и рвоты все тело бил озноб, но избранник Ады не собирался натягивать обувь или одежду. Вместо этого он поднялся, кое-как обрел равновесие и побрел на запад.
Путешественник не нуждался в напоминаниях новых биометрических функций, чтобы знать, что умирает, и довольно стремительно. Радиация ощутимо разъедала его кишки, остальные потроха, яички, кости. Слабость возрастала и шевелилась внутри подобно гадкому гомункулу. Мужчина шагал вперед, навстречу Ардису и любимой.
По счастью, в течение нескольких часов рассудок безмолвствовал, разве что позволял ковылять по каменным или коралловым грядам и не спотыкаться об острые выступы. Харман очень смутно сознавал, как выросли стены Бреши с обеих сторон и как резко похолодало в воздухе; впрочем, он еще обратил внимание на полуденное солнце. Много позже, опустив глаза, мужчина увидел грязные, по большей части кровавые разводы на своих ногах и, добравшись до южной стены, просунул голые руки сквозь защитное поле (пальцы немедля сдавило и обожгло лютым холодом), чтобы зачерпнуть соленой воды и омыться. После чего продолжал путь.
Когда в голове прояснилось, Харман был рад тому, что способен думать не только об исчезнувшей из виду гнусной машине с ее смертоносным грузом, но и, к примеру, о собственной жизни, продлившейся целых сто лет.
Поначалу мужчину одолевали угрюмые мысли; он распекал себя за декады, потраченные на забавы, гулянки, бесцельное перемещение по факсу с одного праздника на другой, но вскоре простил себя. Даже тогда, среди поддельной роскоши, Харману доводилось испытывать мгновения подлинной глубины. А последние месяцы, посвященные истинной дружбе, настоящей любви, честным и преданным отношениям, по крайней мере отчасти искупали те глупые и никчемные годы.
Бредущий подумал о своей роли в событиях последних лет – и вновь нашел силы извинить себя. Назвавшаяся Мойрой женщина-«пост» насмешки ради окрестила его Прометеем, но Харман скорее чувствовал себя Адамом и Евой в одном лице, то есть человеком, чьи поиски запретного плода в идеальном Саду праздности привели к тому, что весь его род покинул это райское место.
Что же он дал взамен своей Аде, друзьям, своей расе? Чтение? Сколь бы значимой ни казалась Харману сия способность – в потенциале более мощная, нежели сотня заново открытых функций, – его терзали сомнения, что она одна может воздать людям за ужасы, страдания, неизвестность и грядущую смерть.