Октябрь
Шрифт:
— Не мог! — Панифатов подносит руку к козырьку, прикладывает к сердцу и отвечает поспешным рукопожатием. — Вы всё можете!
— Ну, уж, — снисходительно склоняет голову набок Левчук и торопится отпустить Панифатова, — сейчас догоню вас.
Спиридон Спиридонович провожает его приветливой улыбкой — особой, свойственной Спиридону Спиридоновичу мимолетной улыбочкой; едва Панифатов отходит, она тотчас слетает с окаменевшего лица.
— Наш товарищ из Крыма, — поясняет Левчук, обращаясь к Агнесе, — собственно из Севастополя. Проделал там огромную
— Агнеса, я должен идти… Когда я тебя увижу?
— Не знаю, я сейчас ничего не знаю…
— Хорошо, встретимся в Совете, — он неохотно отпускает девушку.
Агнеса расспрашивает Тимоша об Иване, Тимош отвечает невпопад, — неспокойно у него на душе — что скажет девушке, чем объяснит нелепую выходку? Найдет ли в себе силы поговорить с ней, убедить не предпринимать ничего до возвращения Ивана? Все добрые намерения и мысли рассеиваются, как только они остаются вдвоем.
— О чем ты думаешь, Тимошенька? — присматривается к нему девушка. — Вечно занят самим собой.
Что он ответит ей? Сейчас подойдут к дому, вот видна уже старая сосна и кровля хаты…
— …Ты всегда казался мне чудаковатым парнем, а последнее время стал совершенно невыносимым.
Вот уже знакомая калитка, покосившееся крылечко…
«Прасковья Даниловна умная женщина, — утешает себя Тимош, — она всё уладит».
У него уже созрел план: женщины сами обо всем между собой договорятся. Успеть бы только шепнуть Прасковье Даниловне.
Чтобы выиграть время, Тимош первым взбегает на крылечко, нетерпеливо стучит в оконце…
Знакомые шаги. Дверь открывает крепкая уверенная рука. На пороге — Иван.
Тимош отступает, чуть не слетев с крыльца.
— Ты, кажется, чем-то удивлен, Тимошенька? — угадывает он насмешливый взгляд Агнесы.
Иван выручает Тимоша:
— Как здорово, что ты пришла!
— Благодари Тимошку, — вспыхивает девушка. Иван уже обнимает ее.
Тимош старается держаться с достоинством радушного хозяина.
— Заходите, пожалуйста.
Пока рассаживались за столом, перекидывались первыми торопливыми словами, пока тянулось обычное в таких случаях замешательство, Прасковья Даниловна украдкой разглядывала девушку так, словно в хату вошла ее судьба. Тимош, улучив минутку, шмыгнул в комнату старшего брата, решив, что без посторонних беседа пойдет успешней.
Прасковья Даниловна потчевала, чем бог послал, а девушка, хорошо зная обычаи окраины, отказывалась три раза кряду, и уж только потом отведывала соления и квашения, отвечая на расспросы с несвойственными ей робостью и смущением.
Тимош прислушивался к ее тихой покорной речи и мечтал нивесть о чем — кто его знает, быть может, он видел уже себя добрым дядюшкой.
Однако тихая беседа продолжалась недолго.
— Вы не сердитесь на меня? — возможно почтительней осведомилась Агнеса.
— За что же? — удивилась Прасковья Даниловна и голос ее дрогнул от недоброго предчувствия.
— Да за то, что отбираю у вас Ивана, — еще более почтительно
— То есть, почему же — отбираете? У матери сына никто не отберет. А счастию вашему мешать не станем.
— Да мы ведь на Никольскую переезжаем.
— На какую это Никольскую?
— Мы общежитие молодежное затеяли.
— Это ж какое общежитие? — насторожилась Прасковья Даниловна. — Не студенты уже, кажется.
— Да просто хотим жить сообща, чтобы всё было общее.
— То есть, как это сообща? Я думала, вы замуж за Ивана собираетесь, так причем тут общежитие? Если у вас хата мала, пожалуйста, у нас тут места на всех хватит. У вас и комната будет своя, отдельная. Я и заходить туда не стану, — уголки рта Прасковьи Даниловны дрогнули, запали ямочками, — вы напрасно, только обижаете нас.
— Да ведь это не простое общежитие, Прасковья Даниловна, это совсем особое. Всё по-новому — ломаем весь старый уклад, всю рутину, — начала было Агнеса и запнулась, — в хату вошел Тарас Игнатович.
— Гости у нас дорогие, — поднялась навстречу мужу Прасковья Даниловна.
— Да я еще со двора голос его зачуял, — прижал сына к груди Ткач, — и вам здравствуйте, барышня.
— Что это вы меня барышней величаете? — шумно отодвинула стул Агнеса.
— Да как же еще сказать? Не девочка и не дамочка, значит барышня.
— Слышал, Тарас, что она затеяла? Ивана отбирает у нас.
— Это ж по какому праву?
— Да вот, говорит, по праву революции. Общежитие у них, рутину ломать будут.
— Это еще что такое?
— Да уж и не разберу. Комнату им у нас предлагала лучшую — не нравится.
— Ну, зачем вы так говорите, мама, — остановил Прасковью Даниловну Иван, — общежитие тут организуется молодежное, батько. Ну, вроде коммуна.
— Вроде — это плохо! — отрубил Ткач. — Всё, что вроде, всё плохо.
— Да вы не такая уж и молодежь. Это, вон, Тимошку зовите, — неодобрительно продолжал Ткач, — того хлебом не корми, давай только новую жизнь устраивать.
— Неужели вы против нового? — голос Агнесы дрогнул.
— Новое нам всем, вот как требуется. Которое настоящее. А выдумывать нечего.
— Я не ожидала от вас…
— А не нужно было ожидать, да выжидать. Пришли бы, поговорили, как люди.
Прасковья Даниловна застучала мисками:
— Тимошка, обедать, — кликнула она младшенького. Когда Тимош вошел, все сидели за столом и смотрели в миски.
— Неужели вы не понимаете — мы не можем принять старого уклада. Кругом всё рушится, — первая прервала молчание Агнеса.
— Рушится только то, что мы сами рушим, — не поднимая головы, ответил Ткач. Что-то раздражало его в словах и поведений Агнесы, — что именно, Тимош не мог понять.
— Вы — большевик, — воскликнула Агнеса, — коммунист.
— Меня одно только интересует, — опустил ложку Ткач, — почему это каждый, едва заявится в партию, учит нас коммунизму?
— Отец!
— Знаю — отец. Коммуну строить надо, а играть в коммуну в наше время — преступление.