Одержимый
Шрифт:
Я знал, на какой стороне, по мнению Епископа, он будет стоять.
— Ваша светлость.
Он не вздрогнул. Возможно, он ждал меня. Он медленно, неторопливо перекрестился и поднялся на ноги с той скованностью, что присуща человеку, привыкшему к сидячему образу жизни.
— Отец Генрих. — Он повернулся ко мне, и я не увидел в его глазах страха — лишь ту же холодную уверенность, что обрекла сотни людей на костер. — Я задавался вопросом, когда вы придете. Ведьма сбежала. А вы… — Его взгляд скользнул по мне, оценивая. — Вы не тот человек, что
Я улыбнулся. Не улыбкой человека, но и не улыбкой демона. Катарина отбросила тени и показала, кем мы являемся на самом деле. Я все еще был человеком Божьим. Просто теперь я служил другому Богу.
— Вы проницательнее, чем я думал.
— Я всю жизнь изучал козни Дьявола. — Он двинулся к алтарю, помещая его между нами, словно освященный камень мог дать ему защиту. — Я узнаю одержимость, когда вижу ее.
— Думаете, это одержимость? — Я пошел по центральному проходу, мои шаги гулко раздавались в пустом нефе. — Это союз — демон и человек, объединившиеся в служении чему-то большему, чем любой из нас.
— Нет ничего превыше Бога.
— Вашего бога. — Я остановился у подножия ступеней алтаря, глядя на него снизу вверх. — Этот бог очень мал, Ваша светлость. Я встречался с ним. Он давным-давно бросил своих детей.
Челюсть Епископа сжалась.
— Вы богохульствуете.
— Я говорю правду. — Я поднялся на первую ступень. — Впервые в моей жалкой, пропитанной чувством вины жизни, я говорю правду. Я хотел посвятить свою жизнь Божьему свету, его любви. Ваша церковь сделала это невозможным, больше интересуясь земной властью, чем душами верующих.
Теперь вторая ступень. Рука Епископа поползла к тяжелому серебряному подсвечнику на алтаре. Я позволил ему это. Это не имело никакого значения.
— Я голодал, молился и молил об избавлении. И знаете, что дал мне ваш бог? — Я рассмеялся, и этот звук эхом разнесся по нефу, пока не осталось ничего другого. — Молчание. Ничего, кроме молчания, пока я разрывал себя на части.
— Господь испытывает тех, кого любит…
— Господь бросает тех, кто нуждается в нем больше всего. Что за отец создает мир, предназначенный для того, чтобы заставлять своих детей страдать? — Третья ступень. Теперь мы оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы я мог разглядеть капельки пота на его лбу и бьющийся пульс на шее. — Но кое-что другое ответило на мои молитвы. Нечто, что увидело мою любовь и не назвало ее грехом.
— Дьявол. — Епископ выплюнул это слово. — Вы продали душу Дьяволу.
— Я отдал свою душу ей. — Слово прозвучало с громоподобной силой. — Моей Катарине. Теперь я принадлежу ей — ее возлюбленный и ее меч. И она послала меня вершить суд.
Епископ замахнулся подсвечником.
Я поймал его голой рукой, и там, где мои пальцы коснулись серебра, оно начало светиться. Сначала покраснело, потом стало оранжевым, потом белым. Епископ закричал и отпустил его, попятившись назад к алтарю и с грохотом роняя свечи на пол.
— Вы осуждали невинных. — Я двинулся
Подсвечник превратился в мой клинок, яркий, как солнце, с языками пламени по краям. Огненный меч — оружие ангела у врат Эдема. Это было возвращение домой, которого ждали целую вечность.
— Пожалуйста. — Епископ упал на колени, и в этом не было ни достоинства, ни величия. Просто старик, столкнувшийся с последствиями собственной жестокости. — Пожалуйста, я лишь следовал доктрине. Сам Папа Римский одобрил суды…
— Горе пастырям, которые пасли себя самих! Не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец заколали, а стада не пасли. — Я поднял меч. — Бог дал вам стадо для защиты. Вместо этого вы вырезали их.
— Я отрекусь! Я освобожу узников, прекращу суды…
— Суды уже окончены. — Пламя отразилось в его глазах, и я увидел тот миг, когда он понял, что никакая сделка его не спасет. — Катарина позаботилась об этом. Друденхаус пуст. Ваши стражники мертвы или сбежали. Ваше наследие — не более чем прах.
— Тогда зачем? — Слезы потекли по его лицу, прокладывая дорожки сквозь пот. — Если все уже кончено, зачем приходить за мной?
— Потому что она попросила меня об этом. — Я улыбнулся, и на этот раз это была улыбка Генриха, мягкая и полная изумления. — Потому что я люблю ее. Потому что, когда она сказала мне, чего хочет, я не почувствовал ничего, кроме радости от возможности дать ей это. Вот как выглядит преданность, Ваша светлость. А не ваши холодные ритуалы и пустые молитвы о власти. Вот так. Мужчина, который сжег бы сами Небеса, если бы его возлюбленная попросила об этом.
— Вы сошли с ума.
— Возможно. — Я поднял меч выше. — Но я также свободен. Впервые в жизни я стал именно тем, кем и должен был быть.
Епископ открыл рот — чтобы помолиться, умолять или проклясть меня, я так никогда и не узнаю.
Меч опустился.
Огонь вспыхнул там, куда ударил клинок — святое пламя, которое пожирало без дыма, которое очищало без сожалений. Епископ кричал недолго. Огонь был голоден, и я не сдерживал его так, как, вероятно, сделала бы Катарина. Я не искал мести; я искал справедливости. Епископ был больной конечностью, отсеченной от тела, чтобы остальное могло исцелиться.
Когда все было кончено, я стоял один в соборе, пылающий меч все еще горел в моей руке. Алтарь был опален, Епископ превратился не более чем в темное пятно на освященных камнях. Надо мной витражный Христос смотрел вниз с осуждением, и я встретил его нарисованный взгляд, не дрогнув.
— Суди меня, как должно, когда придет время. Но до тех пор я принадлежу ей. Спасение никогда не приходило от коленопреклонения у ног зла.
Вокруг меня от упавших свечей загорелись облачения на алтаре. Я взмахнул мечом, и в этом храме смерти расцвело новое пламя.