Одержимый
Шрифт:
Он издал раздраженный звук, и это было на удивление… по-человечески.
— Вы оба! Я ответил на ваши безмолвные молитвы! Больше всего на свете я хочу дать вам это. Разве ты не видишь? Я сделаю все, о чем ты попросишь. Все, что угодно!
— Тогда дай мне то, чего я хочу больше всего. Верни мне моего Генриха.
Он запнулся, те мягкие уголки его глаз, которые я так любила, стали резче. Затем, с тяжелым выдохом, вся эта резкость испарилась, дьявол, скрывавшийся за его взглядом, исчез.
— Неужели ты думаешь, что я не был здесь все это время, Катарина?
Мои
— Мой Генрих?
— Всегда твой, Катарина.
Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику и сжала шею, притягивая меня еще ближе, пока наши губы не встретились. Это был нежный поцелуй, совсем как наш первый поцелуй в лесу. Каким далеким это казалось теперь. Все растворилось, кроме него — весь страх и гнев. Остались только он и я, и так и должно было быть.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были ясными, полностью принадлежали ему, и от этого зрелища что-то внутри моей груди разорвалось.
— Прости меня, — пробормотала я прямо в его губы. — За все это. За то, что он…
— Не надо. — Его большой палец очертил мою скулу, стирая слезу, падения которой я даже не почувствовала. — Не извиняйся передо мной. Тебе нужно перестать извиняться за вину, которая тебе не принадлежит.
Генрих медленно выдохнул.
— Он никогда тебе не лгал. Я желал тебя — я так долго любил тебя, но был в ловушке собственного чувства вины. Ты мой свет, Катарина. Ты для меня все, и я сделаю все необходимое, чтобы остаться с тобой.
Я уставилась на него, вглядываясь.
— Откуда мне знать… откуда мне знать, что это действительно ты, а не какая-то манипуляция…
Он снова поцеловал меня; его язык сплелся с моим, горячий и необузданный. Его пальцы зарылись в мои волосы, и он сдвинулся так, что я оказалась верхом на его бедрах. Его рука легла мне на талию, притягивая ближе, и я почувствовала всю силу его желания.
Он оторвался от моих губ, прислонившись спиной к стене.
— *«Et cognoscetis veritatem, et veritas liberabit vos»*1. Посмотри на меня, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала правду. Мы оба знали, но противились ей, и ради чего? Ради церкви, которая позволяет таким людям, как Фёрнер, безнаказанно вершить свои эгоистичные поиски славы, власти или контроля — чего бы они там ни искали. Которая позволяет им властвовать над теми, у кого меньше прав.
Он покачал головой.
— Вот в чем истинное зло этого мира, а не в том, что сейчас живет внутри меня. Я вижу в этом то же, что вижу в тебе. Божественный свет.
Я с трудом сглотнула, удерживая его лицо в своих ладонях так, словно никогда не отпущу.
— Но в соборе ты использовал тени, чтобы…
— Уловка. Ошибочная попытка заставить тебя принять свою силу. По иронии судьбы, это была игра, в которую я мог играть только потому, что ты это позволила. Вся власть всегда была в твоих руках, Катарина. Разве ты не чувствовала этого всю свою жизнь? Сны, огонь — даже
Я чувствовала это, и я боялась этого. Я пыталась погасить огонь, который всегда жил в моем сердце, пыталась притворяться, что сны никогда не сбываются. Он увидел правду на моем лице.
— Как ты думаешь, почему эти люди так отчаянно пытаются быть Богом? Потому что, в конце концов, они знают, что у них вообще нет никакой власти. Они рождены из праха и в прах вернутся, в какие бы игры они ни играли. Но ты — ты соткана из звезд. Ты можешь создавать жизнь, лепить ее по своей воле. Это не Бог привел своего Сына на землю, а женщина. Она носила его, она родила его, она выкормила его. Она научила его тому, как выглядит истинная любовь, и через это он узнал, что такое Бог.
Он нахмурился.
— Ты знаешь, они этого боятся. Вот почему они держат тебя в страхе, делают все возможное, чтобы подавить тебя, ибо огонь не может выжить там, где нет воздуха. Не позволяй им этого.
— Генрих, все, чего я хочу, это ты.
Он одарил меня своей доброй улыбкой, такой полной терпения.
— И я у тебя есть — я всегда буду у тебя, но тебе нужно перестать бояться. Тебе нужно принять ту силу, что горит внутри тебя, потому что как только ты высвободишь ее, тебя будет не остановить. Ты можешь получить все, если просто протянешь руку и возьмешь это.
Возьмешь это. Неужели все было так просто?
Я скользнула руками назад и зарылась пальцами в его волосы, притягивая его к себе, пока мои губы не коснулись его кожи. Я сделала глубокий вдох, и жужжание заполнило мой разум, а в животе расцвело пламя.
Моя рука легла ему на грудь, и я нащупала биение его сердца, но также и нечто извивающееся, прохладное и покрытое чешуей. Я снова заглянула в его глаза и нашла пламя, плясавшее там со времен Вальпургиевой ночи. Я видела его, моего Генриха, молодого и полного надежд. Я видела, как он прибыл в Бамберг, разбитый и сломленный. Я видела нас в его приходском доме, когда он учил меня, и чувствовала любовь, расцветшую в месте пепла и тьмы.
Но я увидела и нечто большее. Я увидела больше звезд, чем мог бы постичь разум. Я увидела пламя, которое становилось таким голодным, что ничто не могло уцелеть, и увидела тени, танцующие рядом с ним. Я увидела свет, подобного которому не могла себе представить; свет, который, как я знала, уничтожит меня, если я буду смотреть на него слишком долго. Но я также знала — знала так же хорошо, как умела дышать, — что он подчинится моей воле, если я просто возьму его.
Я моргнула и поняла, что тяжело дышу; все мое тело дрожало от усилий контролировать бурлящую сейчас внутри меня силу. Это было не так, как в саду, где мною двигали гнев и отчаяние. Именно поэтому она ускользнула, когда я позвала ее. Это была ярость против несправедливости, настолько древней, что мы все забыли, как выглядел мир до нее.