Чтение онлайн

Тригинта новэм.

Я заставил себя вернуться к фантазии, к Катарине, которая подчинилась бы моим прикосновениям, которая умоляла бы о большем. К сладким молитвам, которые она шептала бы мне на ухо, пока я вколачивался в нее так глубоко, что она никогда бы от меня не освободилась. Но даже в моем воображении она начинала выглядеть испуганной — ее глаза были слишком широко раскрыты, дыхание слишком прерывисто. Больше не страсть, а ужас.

Хорошо.

Нет, не хорошо. Я ударил себя еще сильнее, пытаясь выбить из себя удовлетворение, пришедшее

с мыслью о ее страхе. Я должен хотеть, чтобы она чувствовала себя в безопасности — под защитой. Ведь именно это и значила любовь, не так ли? Но теперь я знал: любовь была слишком мала для того, что пылало в моей груди. Любовь долготерпит, милосердствует, обо всем этом писал Павел. Это же было… одержимостью. Это была потребность поглощать и быть поглощенным взамен. Моя рука не останавливалась, пока давление нарастало у основания позвоночника — тень, отчаянно жаждущая разрядки.

Моя кровь скапливалась на полу, образуя узоры в щелях между камнями. В пляшущем мерцании свечей они казались почти буквами, словами на языке, которого я не узнавал, но каким-то образом понимал. Они говорили о том, как присвоить свое настолько безвозвратно, что сам Бог не смог бы нас разлучить.

Еще один глубокий стон вырвался у меня, когда тело содрогнулось в конвульсиях; мое семя смешалось с кровью на полу — еще одно подношение безмолвному богу.

Скоро она будет здесь.

Я заставлю ее читать латинские стихи о преданности и покорности, пока буду наблюдать, как бьется жилка у нее на шее, и представлять, как впиваюсь туда зубами, оставляя отметины, которые никогда не исчезнут.

И возможно, если тварь в моей тени добьется своего, я не ограничусь лишь фантазиями.

Квадрагинта.

Плеть выпала из ослабевших пальцев. Моя спина теперь была скорее одной сплошной раной, чем кожей, и все же одержимость никуда не делась — став сильнее от боли, а не слабее. Словно страдания открыли в моей душе двери, которые должны были навсегда оставаться запертыми.

Катарина

Я нашла сестру Маргарету в саду с травами позади монастыря, ее скрюченные от артрита руки перебирали пучки сушеной ромашки. Утреннее солнце играло на серебряных нитях в ее темных волосах, выбившихся из-под чепца во время работы, создавая вокруг нее некое подобие нимба. Она подняла глаза, когда я подошла, и, должно быть, на моем лице что-то отразилось, потому что ее выражение смягчилось.

— Дитя, — сказала она. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

— Боюсь, что нечто похуже призрака, сестра.

Она кивнула.

— В Бамберге это теперь обычное дело.

В теплом утреннем свете воспоминания о прошлой ночи быстро таяли. Нет, не воспоминания, а ночной кошмар. С Генрихом все было в порядке. Со мной все было в порядке.

Это было моим наказанием. Я подошла так близко к тому, чтобы переступить черту, но Бог давал мне второй шанс обуздать свое

желание. Мне нужно было искупить свою вину. Нужно было помогать другим, чтобы прогнать зияющую пустоту внутри, грозившую поглотить меня целиком.

Маргарета смотрела на меня с чем-то похожим на понимание в глазах.

— Сестра, — начала я. Мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Мне нужно… я подумала, не нужна ли вам сегодня помощь в лазарете.

— В лазарете, — повторила она. — Да. Да, там всегда есть работа. — Она отложила ромашку и вытерла руки о фартук. — Идем со мной.

Мы пересекли двор в молчании. Я была благодарна за это, так как мои мысли слишком спутались для бесед. В голове все еще таились тени, и Генрих… всегда Генрих.

— Ты исчезла прошлой ночью, — заметила Маргарета, когда мы вошли в лазарет.

— Да.

— И теперь ты приходишь ко мне с желанием занять свои руки, быть полезной. — Она подошла к кровати женщины, слегшей с родильной горячкой. — В этом есть мудрость. Когда разум встревожен, тело знает, что делать.

Она протянула мне чистое белье. Я приготовила пиретрум так, как она меня учила. Я многому научилась у матери, но тогда я была всего лишь ребенком. Маргарета стала все чаще брать меня с собой в лазарет после оспы и потихоньку учила тому, что знала сама. Я узнала много нового, но также видела и пробелы в ее знаниях, особенно в том, что касалось женских дел.

Я подумала о своем кошмаре. Подумала о том, что могла учуять, когда болезнь текла в крови глубже обычной лихорадки. Как, возлагая руки на больных, я точно знала, где у них болит и смогу ли я это исцелить.

— Сестра Маргарета, — тихо произнесла я. — Вы когда-нибудь задумывались о том… суждено ли нам знать больше, чем учат монастырские тексты?

Руки старой монахини замерли в тот момент, когда она клала прохладную ткань на лоб больной. На мгновение мне показалось, что я сказала лишнее, раскрыла слишком многое — наш короткий разговор на празднике заставил меня слишком сильно расслабиться. Затем она посмотрела на меня, и выражение ее лица было сложным: оно полнилось грустью и неистовостью одновременно.

— Я о многом задумываюсь, — пробормотала она. — Я задаюсь вопросом, почему женщины должны приходить в лазарет только тогда, когда уже заболели, вместо того чтобы учиться ухаживать за собой. Я задаюсь вопросом, почему библиотека Епископа заперта для нас, если познание Бога должно принадлежать всем его детям. — Она выжала еще одну тряпку точными, выверенными движениями. — Я задаюсь вопросом, почему… женщин сжигают за то, что они обладают теми же знаниями о травах, которые я применяю здесь, за этими стенами, с благословения Церкви.

У меня перехватило дыхание.

— Нет, о последнем я не задумываюсь, — продолжила Маргарета едва слышным шепотом. — Я знаю почему. Разница в том, что я покорна. Я спрашиваю разрешения и работаю по их правилам, и поэтому они называют меня святой, а не еретичкой. — Она двигалась с мягкостью, противоречащей стали в ее словах. — Некоторые… не спрашивают разрешения. Некоторые знают, что знания — это их право, а не чей-то дар. И поэтому их убивают.

Она выпрямилась, встречаясь со мной взглядом.