Одержимость
Шрифт:
— Говорил. Но, по-моему, в шутку. Может быть, Станиславу тоже говорил, Стас у него самый близкий друг. Был. Я даже ревновала вначале: Богдан с ним по нескольку раз на день перезванивался, мог у него дома целое воскресенье просидеть…
— Эй, заговорщики, чай будет наконец? — на кухню заглянул Норинский и, видя, что все уже на подносе, подхватил его и поволок в комнату. — Пошли-пошли, а то мы там, значит, от жажды изнываем, а вы тут, значит, шепчетесь.
Валерия сломала в пепельнице сигарету и, вздохнув, поплелась за Норинским. Гордееву показалось, что она еще что-то хотела ему сказать. Не решилась? Или времени не хватило?
Вкуса чая за вкусом рома не чувствовалось совершенно. С таким количеством алкоголя
— Мы тут с Евгенией добрались до проблемы: были ли у Богдана враги? — усмехнувшись, заметил Норинский. — И я, как ни пыжился, не смог никого вспомнить. А ты, Лера? Приходит чего-нибудь в голову?
— Враги? — непонимающе переспросила Гончарова. — Нет, мне кажется. Но какая разница? Вы что же думаете, что его самоубийство мог кто-то подстроить? Или что его вообще убили? А как же следствие? Нет. — Она решительно замотала головой так, что волосы рассыпались по груди и плечам, накрыв чашку. Норинский бросился помогать, собрал волосы сзади в пучок, закрутил большим узлом на затылке:
— Нормально?
Она кивнула, брезгливо отставила чашку и больше к ней не притронулась.
— Врагов у Богдана не было. Соперники были. В шахматах, конечно. Тот же Мельник. Богдан проиграл ему в Дубае полгода назад. И Осетров… ну, не знаю, Климук, Бэй, Бойков… Но их же нельзя назвать врагами, и вообще, это каким же надо быть психом, чтобы убивать из-за каких-то шахмат?!
— Я так понимаю, что весь этот ваш сыр-бор связан с тем, что Богдан не оставил предсмертной записки. Если бы он написал и объяснил, зачем это делает, то и вопросов бы никаких не было, так? — спросил Станислав. — А это, я вас уверяю, нормально. Богдан, само собой, был человеком организованным, но формалистом он не был и голову всякими там завещаниями и предсмертными записками себе не забивал. Или в шахматной федерации начинается какая-то грызня, на кого-то это хотят повесить?
— Нет никакой грызни, — с максимальной убежденностью возразила Брусникина. — Но есть два немотивированных самоубийства двух примерно одновозрастных гроссмейстеров, которые тренировались и выступали в соревнованиях по схожим программам и графикам…
— Юрий, — перебила ее Гончарова, видимо, пропустившая мимо ушей последние минут пять разговора, — а почему вы спросили меня о нечестной игре компьютера? Все у меня спрашивают про компьютер.
— Кто — все? — уточнил Гордеев.
— Все! Стас, расскажи им, там же все как будто было нормально?
— Все было путем, — недовольно отозвался Норинский. И, предваряя естественный вопрос, откуда такая уверенность, пояснил: — Я исполнительный директор приличной инвестиционной компании и фактически с моей подачи наша фирма вложила кое-какие деньги в этот проект. — И, разом пресекая новые вопросы, отрезал: — Только не надо искать какую-то мутную связь между этими деньгами и гибелью Богдана! Богдан рассказал мне об этом чуть больше года назад, когда еще и не подозревал, что будет сам играть против этого компьютера. Сказал, что задумка там сильная и, может, есть смысл поучаствовать в финансировании. Понятное дело, мы все проверили, прикинули, посчитали, мы как раз специализируемся больше на вложениях в высокие технологии, и решили, что вполне перспективный проект. И он бы начал приносит дивиденды, если бы… Короче, не только семья Богдана осталась без призовых, я тоже в какой-то степени пострадал. Все пострадали. Когда оргкомитет уговорил Мельника продолжить матч, ему фактически обломилась большая часть призового фонда, причем размер выплаты уже не зависел от результата. Но точно зависел от того, будет ли матч закончен. А теперь и эти деньги зависли. Еще какие-нибудь вопросы есть?
— Нет, спасибо, что согласились поговорить. — Брусникина поднялась с дивана.
Норинский
— Вы кончали бы людей доставать, — вполголоса посоветовал он. — Все, что могли, мы вам рассказали. Но если, не дай бог, вас опять напрягут обходить всех знакомых погибших, звоните мне. А Леру оставьте в покое.
— Пойдемте, что ли, куда-нибудь поедим? — предложил Гордеев, когда они вышли из подъезда. — У меня от этого рома с чаем ужасно шумит в голове и аппетит проснулся просто зверский.
— Насчет аппетита — аналогично. Пойдемте, тут поблизости есть вполне приличное кафе. А в голове у вас шумит от бездонных глаз и россыпи златых кудрей несравненной Валерии. «Проходите, пожалуйста, Юрий…» — Брусникина очень похоже воспроизвела интонации Гончаровой. — Запала она на вас, как выразился бы Норинский. Признавайтесь, что она вам нашептала?
— Рассказала, как Болотников делал ей предложение, и про любовь с неодновременного первого взгляда.
— Что, серьезно?
— Серьезно, а Норинский вам что?
— Показал кабинет Болотникова.
— Тоже голубой?
— Нет, нормальный. В смысле цвета.
— А в смысле форм?
— Много книг: по шахматам, монографии по математике, целая полка посвящена психологии и всяким трактатам о воспитании личности. Книги — это в какой-то степени Болотникову в плюс, а в минус — все стены увешаны всяческими дипломами и снимками его, гениального, с медалями, кубками; в шкафах и на полочках те же медали, кубки, самые разнообразные почетные призы и подарки, обязательно повернутые так, чтобы гравировочку было видно: Болотникову за выдающиеся, особые и тэ дэ заслуги, — в общем, тотальный культ личности хозяина, воплощенный в призах. Я подумала, может, это Гончарова ему прижизненный музей устроила? Норинский сказал — нет, все это барахло сам Болотников собирал и расставлял по полочкам. Но не это главное. Главное, думаю я, что вчера я была права, предположив, что никакие это не самоубийства. Гладенькая картина, нарисованная каким-то очень умным негодяем, прямо у нас на глазах начинает бугриться, ломаться и расползаться по швам. Слишком много вокруг наших погибших подозрительных обстоятельств, вы не находите?
Гордеев ничего не ответил.
— Какие-то непонятные отношения тетки Мельника и Мовсесяна, — продолжала Брусникина, — которые они явно не собирались афишировать, Норинский в домашних тапочках заплетающий косы Гончаровой, сама грациозная Валерия, которая первому встречному готова рассказать, как ей делали предложение, будто провоцируя сделать еще одно. — Брусникина еще раз скопировала Гончарову, выдохнув прерывистую тонкую струйку пара. На морозе пар тут же растаял, а не поплыл как дым. Она попробовала еще раз, и снова не получилось. — Короче, запутанные связи, но самое главное — большие деньги. А это значит, что имеется на самом деле громадье вполне рациональных мотивов для убийства. Или убийств. Убийств, возможно, не имеющих отношения к шахматам вообще или имеющих к ним весьма опосредованное отношение. Что скажете?
— Ничего.
— То есть как — ничего?! — Брусникина остановилась. Гордееву пришлось обернуться и повторить:
— Ничего.
Забавно, подумал он, сегодня они впервые по-настоящему работали вместе, говорили с одними и теми же людьми. Но увидел и услышал каждый свое. Евгения Леонидовна, как заправский сыщик, тут же ухватилась за какие-то деньги, супружеские измены и напрочь забыла о словах Болотникова и намеках Мовсесяна — компьютер неведомо как довел до самоубийства двух шахматистов. Это же тихий апокалипсис! Почему же тогда она хватается в первую очередь за «бытовуху»?! Это часть стратегии, разработанной Воскобойниковым, заготовленные версии, которые Брусникина должна плавно продавливать, отвлекая его, Гордеева, от чего-то главного? Для этого они сегодня вместе?