Обручев
Шрифт:
— 5
— 4
— Тут, пожалуй, можно с чистой совестью пятерку поставить, — говорит Владимир Афанасьевич. — Из каких только положений не выходил... Значит:
«Изобретательность... Внимание... Сила воли...»
— 5
— 5
— 3
— Что ты, Володя? Это у тебя-то сила воли «три»? Ты такой упорный...
— Это другое дело, Лиза. Следующий вопрос — «Настойчивость». Вот тут, пожалуй, я стою пятерки. Ну, а «Решительность» — не больше «четырех». «Активность — живость характера»... Гм... В молодости- то не больше тройки была, а сейчас — «два». Большего моя живость не стоит.
Елизавета
— Так... Математические способности... В школьные годы — пятерка, сейчас — тройка. А филологические? В юности, безусловно, «пять», теперь... Не выше «четырех», во всяком случае... Ну, с этим покончено. Склонности и антипатии. Те же отметки... «Как вы относитесь к нижеперечисленным отраслям деятельности и знания?»
«Философия — 2. Любимый автор — Конфуций. Нелюбимый — Ницше».
— А помнишь, в какой моде когда-то Ницше был? — перебивает Елизавета Исаакиевна.
— Мне, Лиза, эта философия «сильной личности» всегда претила. На ее основе много подлости делалось и делается. Естественноисторические науки — «пять». Любимый автор — конечно, Зюсс. Изящная литература — «четыре». Любимцы — Щедрин, Лев Толстой, Короленко, не люблю Маяковского. ,
— Молодежь им очень увлекается.
— Я его. не понимаю, — отрезал Владимир Афанасьевич. — Изобразительные искусства — «четыре». Люблю Верещагина. Азия у него превосходна. А не люблю всех этих кубистов, лучистов. В музыке люблю Шопена, Грига, а плохо отношусь к Вагнеру. Очень много шуму, Ницше под стать... Из театров люблю Московский Художественный... Еще что? Торгово-промышленная деятельность — «два», «два», бесспорно! Сельское хозяйство — «четыре». Техническая деятельность — «три». Военное дело — «единица».
— Володя, ты сам сын офицера!
— Может быть, тут и сказались детские впечатления. Отец служил еще при Николае Первом, потом при Александре Втором — все тяготы тогдашней муштры прошел и сыновьям запретил идти на военную службу. Нет у меня к ней никакой склонности... Ну, а последние графы: физический спорт — «четыре», азартные игры — «два». А «Избранная вами исследовательская деятельность» — круглое «пять», и как искусство, и как наука, и как профессия... Все! Справились с божьей помощью. Будь здорова, Лиза, я ухожу.
Елизавета Исаакиевна подходит к окну и следит за уходящим мужем. Совсем седой... Сильно похудевший. От этого особенно заметен его небольшой рост... Нет, Владимир Афанасьевич не выглядит моложе своих лет и не кажется очень крепким... Немало поработал, мог бы уже устать от кочевой жизни, от долгих часов за письменным столом... Но велики его душевные силы! И он прав — после Октября его работа наполнилась новыми замыслами, новыми свершениями. Пожалуй, так насыщенно, так полно он не жил даже в молодые годы. Только бы не изменили ему бодрость и энергия!
Жизнь Обручева в советское время вовсе не была праздником. Но это была разумная трудовая жизнь, к которой стремится каждый честный и знающий человек.
На первых же порах молодая Республика Советов должна была заботиться о дальнейшем развитии своего хозяйства. И на многие отрасли русской экономики только теперь обратили внимание. Очень мало до сих пор было известно о богатствах русских недр. Это Обручева всегда возмущало. Ныне он знал, что богатства эти, наконец, будут служить людям.
Владимир
Осенью 1918 года Обручев уехал в Донбасс. Его командировали туда для обследования месторождений угля и цемента. На обратном пути он должен был остановиться в Харькове. Туда хотела приехать к родным Елизавета Исаакиевна с сыном Дмитрием.
Владимир Афанасьевич выполнил задание, приехал в Харьков и застал там своих. Елизавета Исаакиевна была очень встревожена. Белая армия и немецкие оккупанты отрезали Харьков от Москвы. Возвратиться домой нельзя. Следовало как-то устраиваться с работой, пока фронт не будет прорван. Обручевы не могли обременять брата Елизаветы Исаакиевны, он жил очень скромно.
Ученые Харькова радушно встретили Владимира Афанасьевича, и вскоре Харьковский университет присвоил ему степень доктора наук «honoris causa», то есть без защиты диссертации. А вслед за этим Обручев получил предложение занять кафедру геологии в Симферопольском университете.
Это был выход из трудного положения. Кроме того, в Крыму в это время жил сын Владимир. Его туда командировали как работника Московского продовольственного комитета. В Ялте со своею матерью жила его жена.
Владимир Афанасьевич знал, что Таврический университет был задуман как здравница. Предполагалось, что в нем будут учиться студенты, которым по состоянию здоровья нужно жить в южном климате. Царское правительство долго решало этот вопрос, но так до своего свержения и не решило его. Университет открылся уже после Февральской революции и вначале получил в свое распоряжение царские дворцы в Ливадии и Массандре, но потом его перевели в Симферополь. Там было беднее и теснее.
Обручеву предстояло читать курс физической геологии и наладить работу геологического кабинета. Впрочем, кабинета еще не существовало. Правда, помещение уже отвели, но ни единого экспоната! Все нужно создавать с самого начала.
Трудно сказать, как поступил бы на месте нового профессора кто-нибудь другой. Но Владимир Афанасьевич стал действовать «по-обручевски». Иначе он не умел.
Приехали в Крым весной. Времени до начала занятий оставалось много. Если бы свободно передвигаться по Крыму! Конечно, за лето он собрал бы превосходные коллекции. Но об этом и думать нечего. Идет гражданская война. Не то чтобы выезжать в другие районы, но и отходить далеко от деревни Кикинеиз, где семья поселилась, небезопасно.
— Ты опять в поход, Владимир Афанасьевич? — спрашивала Елизавета Исаакиевна. — Ради бога, осторожней! Ведь кругом банды... И что ты один можешь сделать? Все это напрасный труд.
— Что успею, то и сделаю. На голом месте курс нельзя начинать.
Обручев бродил по окрестностям и возвращался нагруженный образцами. Вокруг Кикинеиза залегали триасовая и нижнеюрская свиты. Собрать богатую коллекцию едва ли удастся... Ну, там видно будет!
Он отбивал небольшие куски пород, обрабатывал их так, чтобы все они были одинакового размера и формы. Тишина, безлюдье, сухой треск цикад умиротворяюще действовали на него. Вдали голубела гряда Крымских гор, хорошо виден был Ай-Петри. Вот куда бы добраться!