Обрученные
Шрифт:
— Думаю, все будет в порядке, — отвечает она.
— Ну и хорошо, — говорю я, и обе мы умолкаем, разглядывая кусочек шелка под стеклом.
— Ты собираешься снова в командировку?
— Нет, не думаю, — отвечает она. — С этим я закончила. Я надеюсь. — Она еще выглядит измученной, но, мне кажется, теперь, когда она представила отчет, ей стало легче.
Я беру у нее сувенир, и в этот момент мне приходит в голову идея.
— А можно мне посмотреть кусочек твоего платья? — В последний раз я видела его вечером накануне Банкета обручения. Я немного нервничала,
— Конечно, — соглашается она и ведет меня в свою спальню.
Ее сувенир в такой же рамке лежит на полке шкафа, который она делит с отцом, рядом с двумя серебряными коробочками — ее и папиной. В них когда-то хранились их микрокарты и полученные позднее обручальные кольца. Но эти кольца — чисто церемониальные; их надевают на Праздник бракосочетания, а потом возвращают чиновникам вместе с микрокартами. Так что теперь серебряные коробочки моих родителей пусты.
Я рассматриваю фрагмент маминого платья. Оно было голубым, и этот кусочек благодаря технике консервации ткани остался таким же ярким, как и был, и выглядит прелестно.
Ставлю обе рамки рядом на подоконник. Солнечный свет проходит через них, и я воображаю, что это старинный витраж, сквозь который можно видеть мир красивым и разнообразным.
Мама понимает.
— Да, — говорит она. — Думаю, примерно так те окна и выглядели.
Я хочу рассказать ей все, но не могу. Не сейчас. Я слишком измучена. Я в стеклянной западне, хочу сломать ее и вздохнуть глубоко, но боюсь слишком сильно пораниться.
Мама обнимает меня.
— Что случилось? — спрашивает она нежно. — У тебя что-нибудь не так с твоей парой?
Я убираю с окна мой сувенир, и там остается только мамин. Не могу говорить, только качаю головой. Как мне объяснить моей идеально обрученной маме все, что произошло? Все, чем я рискую? Как объяснить ей, что я опять поступила бы так же? Как сказать ей, что я ненавижу систему, которая создала ее жизнь, ее любовь, ее семью? Которая создала меня?
Вместо этого я спрашиваю:
— Как ты догадалась?
Она убирает с окна и свою рамку.
— Во-первых, я вижу, что ты все сильнее и сильнее влюбляешься. Но я не беспокоилась, считая, что твоя пара для тебя идеальна. Ксандер — замечательный. И ты, вероятно, смогла бы остаться в нашей провинции, в нашем городке, так как обе наши семьи живут здесь. Как мать, я не могла представить себе лучшего сценария.
Она делает паузу, глядя на меня.
— А потом я была так занята своей работой. До сего дня я не понимала, что не права. Ты думала не о Ксандере.
«Не говори этого, — прошу я ее глазами. — Не говори, что ты знаешь о моей любви к другому. Прошу тебя».
— Кассия, — произносит она, и любовь в ее глазах истинна и чиста. Ее последующие слова проникают глубоко в мое сердце, потому что я знаю: она желает мне только добра. — Я вышла замуж за чудесного человека. У меня двое замечательных детей и работа, которую я люблю. Это хорошая жизнь. — Она берет в руки кусочек голубого сатина. — Ты знаешь, что бы случилось,
Я киваю:
— Ткань бы истлела. Она была бы уничтожена.
— Да, — говорит она, будто сама себе. — Она бы истлела. Все бы могло разрушиться.
Она кладет руку мне на плечо.
— Ты помнишь, что я сказала в тот день, когда они пилили деревья?
Конечно, я помню.
— Что это предупреждение тебе?
— Да. — Она краснеет. — Это было неверно. Я была так взволнована, что не могла мыслить рационально. Конечно, это не было предупреждением ни мне, ни кому-то другому. Просто эти деревья нужно было спилить.
Я слышу в ее голосе, что она отчаянно хочет поверить в истинность своих слов, что она почти верит в них. Желая узнать больше, но боясь слишком сильно давить на нее, я спрашиваю:
— В чем особая важность твоего отчета? Чем он отличается от других твоих отчетов?
Мама вздыхает и не отвечает прямо на мой вопрос. Вместо этого она говорит:
— Не понимаю, как медицинские работники выносят, когда им приходится работать над людьми или принимать роды. Слишком тяжело, когда чужие жизни в твоих руках.
В воздухе висит мой невысказанный вопрос: что ты имеешь в виду? Она делает паузу, решая для себя, говорить или нет, и я не нарушаю молчания. И она начинает говорить, машинально полируя стекло сувенира.
— Из Провинции Грандиа, а затем и из других провинций сообщили, что на полях появились странные культуры. В Грандиа они были обнаружены в питомнике, на экспериментальном поле, которое давно не вспахивалось. Другое поле было в сельскохозяйственных районах второй из Отдаленных провинций. Правительство поручило мне и еще двум сотрудникам съездить на поля и представить отчет по этим культурам. Они хотели знать две вещи: пригодны ли эти культуры для употребления в пищу и планируют ли их производители бунтовать.
У меня перехватило дыхание. Выращивать пищевые культуры запрещено, если нет специального распоряжения правительства. Они контролируют производство еды. Они контролируют нас. Одни люди знают, как выращивать культуру, другие — как собирать урожай, третьи — как перерабатывать его, четвертые — как готовить из него пищу. Но никто не умеет делать все от начала до конца. Мы не умеем выживать самостоятельно.
— Мы все трое пришли к выводу, что эти культуры определенно пригодны для приготовления пищи. У производителя из питомника поле засеяно «кружевом королевы Анны». — Мамино лицо вдруг посветлело. — О, Кассия, это было так красиво! Всюду росли молодые побеги. Все поле волновалось на ветру.
— Дикая морковь, — вспоминаю я.
— Дикая морковь, — подтверждает она, и голос ее печален. — Второй производитель выращивает культуру, которой я никогда раньше не видела. Ее белые цветы еще красивее, чем у первой. Они называют их лилии Сего. Один из моих спутников знал, как их используют. Есть можно луковицы. Оба производителя отрицали, что эти растения съедобны, и утверждали, что их интересует только цветение. Они настаивали, что это новые для них культуры и они выращивают их ради цветов.