Чтение онлайн

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал, как поют люди, — отвечает он.

— Я тоже слышала, в школе. И отец пел мне.

— Нет, — говорит он. — Я имею в виду громкое пение. Когда люди поют так громко, как могут. Когда бы им ни захотелось. Я слышал, как люди поют по-настоящему, но не здесь. Но даже самый красивый голос в мире никогда и нигде не звучал так совершенно, как тот голос в мюзик-холле.

На какую-то долю секунды я воображаю его дома, в том пейзаже, который он нарисовал для меня, слушающего другие песни. Кай смотрит на солнце, которое светит на нас сверху, сквозь

деревья. Он определяет время; я заметила, что он верит солнцу больше, чем часам. Когда он стоит так, прикрыв одной рукой глаза от солнца, мне приходит на ум другая строка из стихотворения Томаса:

«Дикие люди, которые поймали солнце в полете и воспели его...»

Мне хотелось бы услышать, как поет Кай.

Он достает из кармана стихотворение, которое подарил мне на день рождения:

— Ты уже запомнила его наизусть?

Я понимаю, о чем он. Пришло время уничтожить стихи. Опасно хранить их так долго.

— Да, — отвечаю я. — Но дай мне взглянуть на него еще разок. — Перечитываю его и смотрю на Кая. — Это стихотворение не так грустно уничтожать, — говорю я ему и напоминаю себе: — Есть люди, которые его знают. Оно будет существовать где-то еще.

Он кивает мне.

— Хочешь, чтобы я сожгла его дома?

— Я думал, мы можем оставить его здесь. Зароем в землю.

Вспоминаю, как мы с Ксандером сажали цветы. Но у этих воспоминаний нет ничего общего со стихотворением. Оно отпечатано на чистой бумаге Музея. Мы знаем имя автора. Правда, о нем мы не знаем ничего. Какой смысл вложил он в это стихотворение? О чем думал, когда писал слова? Как он их писал? Это было так давно, существовали ли тогда скрайбы? Из Ста уроков истории я этого не помню. Или он писал руками, как Кай? Знал ли поэт, как ему повезло сочинить такие прекрасные стихи и иметь место, где их можно спокойно хранить?

Кай протягивает руку к листку.

— Подожди, — говорю я, — давай не будем его всё зарывать. — Я протягиваю руку за листком, и он отдает его мне, разгладив на моей ладони. Это не длинная поэма — оно маленькое, одна строфа. Начинаю осторожно тянуть и отрываю строку о птицах:

«Мой день рожденья начался с того, что водяные птицы...»

Я рву эту полоску бумаги с буквами до тех пор, пока она не распадается на тонкие и легкие клочки. Тогда я пускаю их по ветру, и какое-то время они свободно летят. Они слишком малы, чтобы уследить за всеми, но одна мягко опускается на ветку около меня. Может быть, какая-нибудь птица использует ее для постройки гнезда, спрячет где-нибудь на себе, как я прятала другое стихотворение Томаса.

Да, теперь мы знаем этого поэта, думаю я, пока мы с Каем закапываем оставшийся текст. Мы знаем его через его слова. И когда-нибудь мне придется поделиться стихами. Я это знаю.

И когда-нибудь мне придется рассказать Ксандеру о том, что происходит здесь, на холме.

Но не сейчас. Раньше я сожгла стихи, чтобы избежать опасности. Теперь я не могу этого сделать. Поэзия — рядом с нами в моменты наших встреч. Она охраняет эти встречи. Она защищает нас. Всех нас.

— Расскажи мне о своем Банкете обручения, просит Кай в другой раз.

Он хочет, чтобы я

рассказала ему о Ксандере?

— Не о Ксандере, — уточняет он, читая мои мысли с улыбкой, которую я так люблю. Даже теперь, когда он улыбается гораздо чаще, я без ума от его улыбки. Иногда, когда он улыбается, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до его губ. Я и сейчас это делаю, чувствуя, как они двигаются, пока он произносит: — О тебе.

— Я нервничала, волновалась... — Я замолкаю.

— О чем ты думала?

Я хотела бы сказать, что я думала о нем, но яуже солгала ему и больше лгать не хочу. Впрочем, о Ксандере я тогда тоже не думала.

— Я думала об ангелах, — говорю я.

— Об ангелах?

— Знаешь, из старых историй. Как они летают в небесах.

— Думаешь, кто-нибудь еще верит в них? — спрашивает он.

— Не знаю. Нет. А ты веришь?

— Я верю в тебя, — говорит он тихо и почти благоговейно. — В тебя я верю больше, чем во что бы то ни было в моей жизни.

Мы быстро движемся сквозь деревья. Я скорм чувствую, чем вижу, что мы близко от вершины холма. Скоро наша работа здесь будет сделана, и это время закончится. Нижняя часть холма почти освоена. Тропинка утрамбована, все препятствия маркированы. Мы уже знаем, где идем, по крайней мере, в начале пути. Но еще осталась неисследованная территория, и ее надо пройти. Нас еще ждут открытия. И за это я благодарна, так благодарна, что готова поверить в ангелов и выражать свою благодарность кому или чему угодно.

— Расскажи еще, — просит Кай.

— Я была в зеленом платье.

— В зеленом... — повторяет он, взглянув на меня. — Я никогда не видел тебя в зеленом.

— Ты никогда не видел меня ни в чем, кроме коричневого и черного, — замечаю я. — Коричневая форма. Черный купальный костюм. — Я краснею.

— Беру обратно свои слова, — говорит он позже, услышав свисток инструктора. — Я видел тебя в зеленом. И вижу каждый день, здесь, среди деревьев.

На следующий день я спрашиваю его:

— Скажи, почему ты плакал тогда в кино?

— Ты видела?

Я киваю.

— Я не мог удержаться. — Его взгляд становится отрешенным, мрачным. — Я не знал, что у них есть такие съемки. Это могла быть и моя деревня. Определенно, это снято в одной из Отдаленных провинций.

— Подожди, — я думаю о людях, о темных бегущих тенях, — ты говоришь, это были...

— Реальные люди, — заключает он. — Да. Это были не актеры. Это не постановка. Так было во всех Отдаленных провинциях, Кассия. После моего отъезда это случалось все чаще и чаще.

О нет.

Скоро раздастся свисток, я уже знаю. И он тоже знает это. Но я подхожу к нему и обнимаю его, здесь, в лесу, где деревья служат нам ширмой, а птичий гомон покрывает наши голоса. Весь холм — соучастник нашего «преступления».

Я отступаю первая, потому что хочу кое-что написать перед тем, как наше время закончится. Я уже тренировалась в воздухе и теперь хочу написать это на земле.

— Закрой глаза, — прошу я Кая, наклоняюсь и слышу его дыхание за своей спиной. — Вот, — говорю я и открываю ему то, что я написала.