Обман
Шрифт:
Нет, в моих покоях был кто-то еще. Кто-то, кому хватило наглости вторгнуться без моего разрешения. И этот кто-то хотел, чтобы я об этом знала.
Я была не чужой в этом королевстве с его склонностью к кутежам — не считая излишеств и распутства, — но это было странно. И дерзко. Даже дворянин не позволил бы себе такую анонимную вольность. Да и я должна была услышать шум с балкона.
Поджав губы, я промаршировала к кровати, сдернула ленту с ее насеста и бросила в ближайший ящик. Вот так. Едем дальше. Я разберусь с этой нахальной вещицей позже.
Дверь распахнулась. Мама впорхнула внутрь, полетела прямо
«М-м-м», — проворковала она, смежив трепещущие веки и поглаживая пуховое одеяло.
— Твоя кровать такая удобная.
Я уперла руки в бока:
— Мама.
— Все эти перышки.
— Мама.
— Да, дорогая доченька?
— Сегодня ты здесь не спишь.
Она по-кошачьи зарылась в пух:
— Так мягко. Так по-королевски. Сегодня вечером я хорошенько отдохну.
— Я знаю, что ты меня слышала.
Королева Осени Авалея издала драматичный стон:
— Ты не понимаешь. В Весне полнолуние, а спать одной — плохая примета. Мы должны объединить силы. Женщина никогда не знает, когда фантом или инкуб может прокрасться в ее покои, чтобы заявить на нее права под покровом ночи.
— Ты уже совершеннолетняя, — невозмутимо произнесла я. — Справишься сама.
— Какая ты строгая к своей маме. Чем я это заслужила, Бриар?
Пока она притворно дулась, в моей груди вспыхнула волна нежности. Я любила ее. Она любила меня. Проблема была не в этом.
Проблемой был отец. Память о нем жила между нами, дремала в наших комнатах и пировала за нашим столом. Изо дня в день он то связывал нас вместе, то разрывал на части.
Давным-давно я совершила по отношению к нему худшее, на что была способна. Я не могла этого исправить, а его больше не было. Но сколько бы лет ни прошло, как бы я ни пыталась искупить вину и исправиться, быть идеальной для остатков нашей семьи — вина была вечной.
Я не заслуживала маминой привязанности. И я не могла позволить себе привязаться самой.
Она театрально заворочалась, задействовав не только сверкающие глаза, но и все свое тело; ее конечности потянулись к изножью кровати, а волосы, источающие свежий аромат яблок — рыжие, как у меня, но выцветшие до цвета ржавчины, — разметались по подушке.
Если не считать наших локонов, мы были совершенно не похожи. Когда я родилась, народ Осени ожидал увидеть еще одну драгоценность, девушку, одаренную мамиными зрелыми, пышными формами.
Вместо этого они получили меня.
Для наивных и лишенных воображения принцессы должны были быть прелестными, от ухоженных пальчиков на ногах до отполированных корон. Принцесса обладала желаемыми чертами: длинными локонами, губками-розочками, достойным ростом. Королевские особы были вершиной красоты.
Никто не представлял себе наследницу невзрачной или простушкой. Или, упаси Сезоны, резкой. Принцесса была бутоном цветка, а не шипом.
Что ж. Это единодушное предположение было весьма глупым.
Как бы там ни было, Осень не ожидала такую девушку, как я. Узловатый двадцатилетний куст ежевики со стальными радужками, острыми чертами лица и телом-прутиком. Я не видела в этом проблемы, за исключением того, что я была слишком похожа на мертвого отца и недостаточно — на живую мать. Наши подданные хотели, чтобы будущая королева была добродетельной, но при этом — точной копией матери: сияющей, сладострастной
— Ой-ой, — сказала мама. — Ты выглядишь сердитой. Что на этот раз?
Матрас прогнулся под ее фигурой, когда она похлопала по месту рядом с собой:
— Иди сюда. Присоединяйся и выкладывай все как есть.
Образ мамы, распростершей объятия навстречу моим тревогам, душил меня тоской. Ее желание разделить со мной постель не имело ничего общего с полнолуниями, привидениями или легендами вроде инкубов, а лишь с желанием воскресить ту близость, что была у нас раньше, когда я была ребенком. Тогда мы были полноценной семьей, до того, как это место стало хранить в себе болезненные воспоминания.
Мне хотелось свернуться калачиком рядом с ней и все объяснить. Хотелось запротестовать, сказать, что ей следовало оставить меня в Осени, где я могла бы помогать управлять королевством в ее отсутствие, вместо того чтобы поручать это нашим советникам.
Однако сама мысль о том, чтобы довериться кому-то — кому угодно, — вызывала у меня тошноту.
Таинственный подарок, оставленный мне, был еще одной досадной неприятностью. Но если бы я показала ленту маме, она бы лишь начала дразнить меня за то, что я воспринимаю этот жест слишком всерьез. Известная как самый коварный и распутный из дворов, Весна процветала в целом мире от вечной осенней листвы моего родного дома. Каждый год Королевские семьи съезжались в этот регион на Мирные Переговоры — собрание для поддержания перемирия между Темными Сезонами. Это было важное дело, но невидимый груз давил мне на плечи. Ожидание сегодняшнего приветственного пира грызло меня изнутри. Мне не доставляло удовольствия ни пить, ни танцевать.
Уж точно не танцевать.
Принцесса никогда не ставит себя на первое место.
В самом деле. Я не имела права предаваться мрачным мыслям. Эта поездка была не обо мне.
Я отошла к гардеробу:
— Нам нужно собираться на пир.
Вот только не одета была лишь я одна. И прозвучало это строже, чем я задумывала.
Над туалетным столиком висело зеркало. В его отражении мама вздрогнула, и это зрелище царапнуло меня раскаянием. Я открыла рот, чтобы извиниться, но в этот момент она выдавила на лицо улыбку. Она спустила ноги с матраса и скользящей походкой направилась ко мне, покачивая своими пышными бедрами из стороны в сторону, словно была зачата при этом рискованном дворе, а не в Осени.
Как ей удавалось двигаться так непринужденно? Как она умудрялась быть такой гибкой — достойной нашей консервативной родины и в то же время способной сливаться с этим нескромным краем, словно хамелеон?
Я повернулась лицом к гардеробу. Вешалки были забиты теплыми цветами Осени, плюс несколько альтернативных нарядов, сшитых специально для Весны. Из этого многообразия я выхватила величественное платье из орехового дамаска с изысканным кроем и простыми, чистыми линиями. Зубчатый воротник должен был компенсировать короткие рукава, а роскошная ткань превращала прямолинейный фасон из будничного в праздничный.