Чтение онлайн

Океан лениво, тяжело и мрачно колыхался у моих ног. Скалы, на которых я стоял, вполне успешно сдерживали натиск огромной водной массы, что нельзя было сказать о пустынном, сером, голом и беспомощном пляже. Свинцовые, мрачные и холодные волны то решительно накатывались на него, захватывая и всасывая в себя гальку и песок, то возвращались обратно в породившую их бездну, перемешивались в ней, как в гигантском миксере с тёмной глубинной водой, не знающей ранее света и неба. Образовавшийся в результате этого ледяной кипящий коктейль снова поглощал пустынный серый берег, истязал его некоторое время беспощадно и жестоко, безуспешно пытался продлить

сладкие садистские ощущения, но его безумные потуги были тщетны.

Волны разочарованно и неохотно покидали истерзанную плоть пляжа и, крутясь в гигантском подводном круговороте, опять смешивались с глубинными слоями воды, теряли свою индивидуальность и забывали о существовании некогда желанной и не раз познанной суши.

Всё обозримое пространство вокруг меня было наполнено и переполнено свинцом, насыщено и перенасыщено мрачным томлением и глубоко скрытым, но крайне напряжённым беспокойством. Рыбачьи лодки и суда в предчувствии приближающегося шторма уже давно поспешно укрылись в бухте, расположенной недалеко от того места, где я находился.

ПОЭТ неслышно и незаметно подошёл сзади, задумчиво продекламировал:

О, когда б ему показать Рыбаков далёкого Осима: Как их рукава влажны. Но морская вода бесцветна, Не окрашена кровью слёз.

— Имбумонъин-но-Тайфу, придворная дама, талантливая поэтесса… Вздорная женщина. Собственно, все эти существа вздорны, — задумчиво улыбнулся я. — А ведь мы с вами находимся сейчас прямо напротив маленького рыбацкого острова Осима. Где-то там он скрывается, — в этой серой, утренней, туманной пелене. Живёт своей долгой, тихой и однообразной жизнью и наплевать ему на всю Вселенную и кипящие в ней страсти. Кстати, давно хотел на нём побывать.

— Сир, а что мы вообще делаем в Японии? — тоскливо произнёс ПОЭТ. — Бродим уже целую неделю по этим мрачным и холодном местам, созерцаем море и скалы, цедим из напёрстков тёплое и мерзкое сакэ, едим палочками бесконечный рис, от которого меня уже тошнит и воротит, поглощаем противную сырую рыбу и полу сырых моллюсков. Я похудел на целых пять килограмм! Хочу большой кусок жаренной сочной телятины, да соответствующий соус к ней, да рассыпчатой картошечки на сливочном масле, да стакан Звизгуна с инеем, да солёного сала с чёрным хлебом и с горчицей, да бочковых солёных помидоров, или огурцов, а ещё лучше груздей на закуску! Не могу так больше! Хоть убейте! Чувствую, что погибну я на этом чёртовом острове от физического и умственного истощения во цвете лет!

— Вы забыли про квашеную капусту и жирную, пряную малосольную селёдочку. И насчёт стакана Звизгуна вы не правы. Литровая ёмкость для двух крепких Бессмертных парней под такую погоду и под неторопливую беседу, — это то, что надо!

— Вот, вот, Сир, полностью с Вами согласен! — оживился ПОЭТ. — И, вообще, не переместиться ли нам ближе к югу? Чего мы тут ищем, чего ждём, что забыли на этом промозглом и сером острове, как его…

— Хоккайдо…

— Да, да, Сир… Хоккайдо… — поморщился ПОЭТ. — От одного только этого названия разит холодом и сыростью. Давайте рванём на Окинаву! На тамошних островах имеются такие уютные и райские места.

— Рванём, Барон, обязательно рванём, — улыбнулся я. — У меня там запланирована встреча с Учителем ТОСИНАРИ. Как

он любил говорить: «Ожидание встречи подчас важнее и приятнее самой встречи».

— Прекрасно сказано, Сир! Внесено в анналы!

— Я с Учителем полностью согласен. Предчувствие любви подчас сладостнее самой любви, — печально произнёс я. — И знаете, почему?

— Догадываюсь, Сир.

— Ну-ка, поделитесь со мной своей догадкой.

— Сир, предчувствие чего-то важного и хорошего, если оно, конечно, нас не обманывает, заканчивается обретением этих желанных искомых сущностей. Потом мы живём ими, горим, наслаждаемся, радуемся и переполняемся. Но у переполненного или перегретого сосуда всегда срывает крышку и значительная часть жидкости или выливается наружу, или в виде пара устремляется вверх, прочь из стесняющего его пространства, — усмехнулся ПОЭТ.

— Прекрасно сказано! Да, ожидание любви всё-таки рано или поздно заканчивается страстной любовью, но она чаще всего неизбежно заканчивается привыканием, охлаждением чувств, равнодушием, стремлением к спасительной разлуке. Но есть исключения. Правда, встречаются они чрезвычайно редко. Очень жаль…

Мы помолчали, созерцая величественную и бесконечную поверхность океана. Волнение на нём с каждой минутой всё более усиливалось, волны бились о скалы уже не лениво, а решительно и мощно, обдавая нас при каждом ударе градом брызг.

— Ваше Величество, пора покинуть сие благословенное место, — осторожно произнёс ПОЭТ.

— Барон, а вы знаете истинную подоплёку моего поведения? — я исподлобья и печально посмотрел на спутника. — Мы же не просто так торчим на этом чёртовом и мрачном острове. Это отнюдь не моя очередная причуда.

— Сир, я подозреваю, каковы мотивы Вашего поведения, но не смею касаться темы, которой касаться не следует, ибо те, кто коснулся её, обычно плохо кончают. Так сказать: «И те далече…».

— Да, вы стали довольно осторожным и опытным царедворцем, — саркастически улыбнулся я. — Вы правы, всё дело в ИСЭ. Я пока ещё не готов ко встрече с нею, понимаете? Это не слабость, не малодушие, не трусость. Это нечто другое. Мой дух пока ещё не достиг того сакрального состояния, за которым следует осознание главных, глубинных истин. Достижение гармонии с миром и с самим собой требует определённого времени. И вообще, куда нам торопиться? Ведь мы с вами Бессмертны. Впереди, однако, вечность, друг мой!

— Сир, а если я сойду здесь с ума?! На хрен, извините, мне тогда вечность!? — поморщился мой спутник.

— Не сойдёте, — рассмеялся я. — Во-первых, я обещаю вам, что мы отныне будем пить не только саке и есть этот чёртовый рис. Во-вторых, я скоро действительно махну на Окинаву, а вам предоставлю отпуск. Но до этого дух мой должен быть просветлён!!!

— Сир, и когда же соответствующее состояние Вашего духа будет, наконец, достигнуто? — живо поинтересовался ПОЭТ.

— Тогда, когда я, наконец, пойму смысл! — печально ответил я.

— Извините, Ваше Величество, за дерзость, но Вы просто-напросто тянете время! Всего лишь…, — нервно произнёс ПОЭТ. — И осмелюсь заметить, что мы-то с Вами, конечно, Бессмертны, а вот некая дама — нет!

— Да, вы правы, мой друг, — я грустно посмотрел в серую туманную даль. — Это угнетает меня больше всего. Вечность не знает компромиссов. Вы понимаете меня?

— Понимаю, Сир, — мой спутник безнадёжно махнул рукой и мрачно глянул в тяжёлое свинцовое небо.

— Как у вас обстоят дела с МАРКИЗОЙ?