Чтение онлайн

— Снова «русская»? — спросила ГРАФИНЯ.

— Да, снова и опять, — напряжённо ответил я. — Ты знаешь, мне кажется, что я тоже русский. Всё чаще и чаще я вижу перед собою необъятные заснеженные просторы России. Почему именно России? Не знаю, но чувствую это всей своей сущностью. Меня тянет к ней страстно и неудержимо.

— Кто ты, ПУТНИК, где ты жил, как попал ты в этот мир? — снова задумчиво почти пропела ГРАФИНЯ, покачивая своей прелестной ножкой.

— Чёрт его знает, где и как! — я снова полистал книгу, вздрогнул, когда передо мною внезапно появился ПОЭТ, неожиданно возникший из ниоткуда. — Вот послушайте! «Не стыдись страна Россия, ангелы — всегда босые». Как чудесно сказано! А?!

— Мне больше не стоит заходить в эту библиотеку, Сир, — печально произнёс ПОЭТ. — Шекспир, Гёте, Бернс, Пушкин, Гейне, Байрон,

Лермонтов, Китс, Бодлер, Тагор, Хайям… Им нет числа. Сколько гениев. Как всё это печально и смешно… Правильно Вы сказали про наши Острова. Бродим мы по ним, возимся, извините, в дерьме, как куры, что-то в нём выискиваем, надеясь отыскать какие-то драгоценные крупицы из того, что было случайно проглочено кем-то или чем-то большим и могучим за огромным пиршественным столом. А настоящая жизнь проходит где-то мимо нас, существует помимо нас. И всё в ней уже давно познано и осознано. Всё написано и переписано. Всё сказано и пересказано. И нечего изобретать велосипед. Не знаю, что это такое, — «велосипед», но смысл понятен и без осознания данного предмета.

— ГРАФИНЯ, мой Летописец всегда был склонен к хандре и даже к депрессиям. Я его тонкую натуру понимаю и всю оседающую в ней муть ему прощаю, но многие его сентенции носят уж слишком пессимистический и спорный характер, и с ними я согласиться не могу, — ухмыльнулся я.

ПОЭТ мрачно поморщился, подошёл к полке, взял какую-то книгу, стал неторопливо её листать. Я сел на стул, вальяжно закинул ногу за ногу и продолжил:

— По поводу Островов он прав и не прав. Допустим, стоим мы на провинциальной маленькой станции, освещаемой одиноким слабым фонарём. Восторженно созерцаем проносящиеся мимо сияющие, горящие огнями поезда, и нам кажется, что вот сейчас один из них вдруг случайно остановится, сядем мы в него, лихо понесёмся куда-то вперёд, приобщимся к большой, загадочной и полной всяческих возможностей жизни, и всё изменится! Да ничего подобного! Обман это, иллюзия полная… Жизнь везде одна и та же: что в большом шумном городе, что в маленькой тихой деревне. Если внутри тебя нет гармонии и понимания простоты и суетности бытия, то нигде ты не найдёшь удовлетворения и покоя. Нигде! Привыкнешь через пару недель к этому самому большому городу, и будет он вызывать у тебя такое же отвращение, которое ощущал ты в своей бедной деревеньке. Везде и всегда — всё одно и то же!

Я прошёлся вдоль полок, задумчиво провёл рукой по корешкам книг.

— А какого мнения придерживаетесь вы, сударыня, по поводу наших прекрасных, волшебных, удивительных Островов!? — я весело и исподлобья посмотрел на ГРАФИНЮ.

— Сир, я полностью с Вами согласна. Было бы счастье и гармония, а где оно: в хижине, во дворце, в лесной чащобе или в бесконечной степи, на берегу моря или в пустыне, — какая разница! Я не думаю, что в этом самом, упомянутом ПОЭТОМ, большом мире люди более счастливы или несчастливы, чем мы с Вами сейчас на Первом Острове. Любой мир, даже самый большой, необычный и разнообразный, — всего лишь ОСТРОВ в безбрежном Океане Вечности, не более того. Все Острова на этом свете отличаются друг от друга только размерами. Вот и вся суть!

— Хорошо сказано, сударыня, — усмехнулся я. — «Любой мир — всего лишь ОСТРОВ в Океане Вечности». Ну-ка, Летописец вы наш, внесите эту фразу от лица ГРАФИНИ в Цитатник! Как замечательно и поэтично сказано, однако!

Девушка весело и звонко рассмеялась.

— Спасибо, Сир, Вы очень добры ко мне! А скажите мне, что такое «поезд»? Ну, тот, который «проносится мимо, сияя и горя огнями?».

— Как вам объяснить… Это такая большая самодвижущаяся повозка, вернее, карета, вернее, несколько карет, соединённых вместе, которые проносятся и сияют. Понятно? Нет? Ну и Бог с ними, с поездами. На этом я предлагаю закончить нашу затянувшуюся интеллектуальную экскурсию в данную библиотеку. Пора возвращаться к обыденной жизни. Прочь из этого эфемерного мира фантазий, иллюзий и словоблудия, запечатанного в хрупкие и мёртвые страницы! Хочу на воздух! Хочу реальности, хочу простора, хочу неба! Хочу Звизгуна, в конце концов!

— Сир, позвольте напоследок прочитать Вам одно стихотворение, — сказала ГРАФИНЯ, грациозно и легко спускаясь с лестницы.

— Только одно, милая, только одно, — устало произнёс я.

О, как убийственно

мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!

— Тютчев… Гениально, проникновенно, отточено. Произнесено раз и навсегда, лучше не скажешь, — пробормотал я, а потом посмотрел на ПОЭТА и глухо произнёс. — Знаете, я вас всё-таки в чём-то понимаю и вам сочувствую. Действительно, вроде бы всё до вас уже сказано, написано и переписано тысячу раз. Но не беда, не грустите. Процесс творчества бесконечен, беспрерывен, а если он и прерывается, то через некоторое время успешно возобновляется. Мы же уже эту тему неоднократно обсуждали. Чёрт с вами, возьмём для примера вашего любимого Сократа. Как-то и где-то выдал он свой очередной афоризм, произнёс нечто гениальное. Прошло десять-двадцать или сто-двести лет и кто-то, где-то, ничего не зная о Сократе, или забыв о нём, находясь на другом конце земли, особо не напрягаясь, произнёс то же самое, ну, может быть в несколько иной форме, интерпретации. И то, что он сказал, стало великим откровением для массы его современников. Понимаете мою мысль?

— Конечно, Сир, — ГРАФИНЯ подошла ко мне и погладила по щеке. — А ещё через сто-двести лет кто-то другой где-то скажет то же самое, но несколько иначе. И так до бесконечности по кругу.

— По расширяющемуся до бесконечности кругу, — усмехнулся я.

— По расширяющемуся? — ГРАФИНЯ ещё раз коснулась моей щеки.

— Существует такой очень наглядный и простой пример, — я, не торопясь, снова прошёлся вдоль полок. — Представим процесс познания следующим образом. Есть некий круг, в котором постепенно накапливаются знания. За его границей находится огромная тёмная зона непознанного. По мере проникновения в эту зону, захвата из неё новых знаний, то есть, — осуществления процесса познания, площадь внутри круга всё больше и больше расширяется. А что происходит с площадью вне круга?

— Она сужается, — задумчиво пробормотала ГРАФИНЯ.

— Да, нет, сударыня! — раздался голос ПОЭТА. — Я думаю, что зона непознанного также всё увеличивается и увеличивается.

— Но, извините! — фыркнула девушка. — Когда-нибудь круг до такой степени расширит свои границы, что упрётся во что-то и познание прекратится. Это как степной или лесной пожар. Они молниеносно пожирают всё, способное гореть, вокруг себя, разрастаются и разлетаются под сильным ветром, но, в конце концов, их обязательно остановят или пустыня, или река, или море, или горные ледники. Всё в этом мире конечно.

— А вот здесь вы, милая, ошибаетесь, — сказал я. — Круг познания нельзя сравнивать с банальным пожаром и ограничивающими его природными факторами. Этот круг, в отличие от реального пожара, всего лишь абстракция, существующая в наших головах. Он создан нашим воображением для наглядности, не более того! Сознание, мысль, разум — это нематериальные, духовные, неосязаемые явления, до сих пор мало изученные. Но они всё же являются конкретным результатом работы человеческого мозга. Он вполне материален, осязаем. Принципы его функционирования, его строение гораздо более понятны и объяснимы. Мозг можно пощупать, разрезать, подвергнуть различным анализам и исследованиям. Другое дело — мысль, душа, сознание. Короче, процесс познания осуществляется на границе физического и метафизического миров. Оно безгранично, вечно, бесконечно и будет существовать и расширяться до тех пор, пока человек или человечество живы. Ладно… Закончим обсуждать данную тему. Что-то я устал от необыкновенного умственного напряжения! — усмехнулся я и наугад взял с полки массивную книгу в чёрном с позолотой переплёте, открыл её и прочитал:

— «Гёте. Собрание сочинений».

— Сир, Вам не кажется, что здесь попахивает мистикой? — удивлённо спросил ПОЭТ. — Как это Вы совершенно случайно наткнулись на того самого Гёте? Не может быть такого совпадения!

— Вся наша жизнь — это череда случайностей, одетых в мистические наряды, — задумчиво произнёс я, листая книгу.

— Сир, прочитайте нам что-нибудь из Гёте, — попросила ГРАФИНЯ.

— Жаль, что в этой книге почему-то нет «Фауста», — удивлённо сказал я. — Да не беда. Вот, послушайте. «Жизнь человека подобна стратегии. Мы начинаем в ней разбираться, только когда поход окончен». Каково, а! Как точно сказано! А вот ещё. «Когда боги являются людям, последние их обычно не узнают».